На главную страницу

ЮРГИС БАЛТРУШАЙТИС

1873, м. Паантвардис Ковенской губ. – 1944, Париж

Сочиненная советскими литературоведами легенда о том, что расцвет поэтического перевода в ХХ веке случился в России (виноват, в СССР) оттого, что поэтам не давали печатать их собственные стихи и "пришлось уходить в перевод", лопнула как мыльный пузырь. Первым русским (даже и не очень-то русским) поэтом, буквально "загнанным" в перевод бедностью, был в ХХ веке, видимо, Юргис Балтрушайтис, крестьянский сын, самоучка: в августе 1899 года он тайно обвенчался с Марией Оловянишниковой, дочерью миллионера, владельца фабрик церковной утвари и доходных домов: за неравный брак с инородцем отец лишил Марию приданого, и основательно знавший не менее десятка иностранных языков (не считая двух родных) поэт впрягся в переводческую лямку: вместе с С. А. Поляковым перевел драму Ибсена "Когда мы, мертвые, проснемся". Книга вышла в 1900 году, позднее Балтрушайтис переводил Гауптмана, д'Аннунцио, Уайльда, Стриндберга, Метерлинка, Стивенсона, армян, евреев и всех, кого затевал издать антологиями Брюсов. Он перелагал поэмы Байрона и стихи Тагора с английского, Метерлинка с французского, "Пер Гюнта" Ибсена с норвежского, "Бедного Генриха" Гауптмана с немецкого, переводил прозу Стриндберга, Уайльда, Гамсуна, драмы множества авторов разного калибра, писал статьи о Верхарне, Шелли, Рильке – а сборников стихов выпустил только два, и почти ничего на них не заработал. Лишь в 1920 году он превратился в литовского дипломата в Москве и от "лямки" избавился. Среди его переводов есть и шедевры – миниатюры Р.Л. Стивенсона и И.Л. Переца, но все же его переводческая деятельность – это была та самая переводческая лямка, которую, по утверждениям Е.Г. Эткинда, Л.К. Чуковской и многих других почтенных людей, изобрела советская власть. 1917 год, "загнавший" в перевод множество русских поэтов, от существования в качестве переводческой машины Балтрушайтиса как раз избавил: с 1921 по 1939 год он был чрезвычайным и полномочным посланником Литвы в Москве. Стихи в эти годы он писал больше по-литовски, хотя и русской поэзии не оставлял.
Переводческое наследие Балтрушайтиса огромно, но лирики в нем мало. В России испокон веков литературный труд оплачивался построчно, – разве что в 90-е годы XX века эта традиция прервалась. Хорошо это или плохо – сказать не берусь, просто констатирую.


РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН

(1850-1894)

МОЯ ПОСТЕЛЬ – ЛАДЬЯ

Моя постель – как малый челн.
Я с няней снаряжаюсь в путь,
Чтоб вдруг, пловцом средь тихих волн,
Во мраке потонуть.

Чуть ночь, я на корабль всхожу,
Шепнув "покойной ночи" всем,
И к неземному рубежу
Плыву, и тих и нем.

И, как моряк, в ладью с собой
Я нужный груз подчас кладу:
Игрушку, или мячик свой,
Иль пряник на меду.

Всю ночь мы вдаль сквозь тьму скользим;
Но в час зари я узнаю,
Что я – и цел и невредим –
У пристани стою.

ИЦХАК ЛЕЙБУШ ПЕРЕЦ

(1851-1915)

МОЛИТВА

Даятель света, Боже красоты,
На Твой призыв от жизни к смертной тени
Я отойду без скорби и без пени,
Что кончены деянья и мечты;
Но пусть в тот миг Твоя рука благая,
Как бренный сук, меня не отвергая,
У рубежа моих земных забот
Красивую кончину мне пошлет…

Я не ропщу, что Ты судил нам строго:
"Живя, Меня не узрит человек" –
Но я, незрячий, в мире видел много,
И на земле, где кроток смертный век,
Мой темный дух, упорно, хоть напрасно,
Раскрыть Твой лик стремился ежечасно…
Пусть быстро дни текут в немой черте –
Душа лишь жаждет смерти в красоте…

Мне хочется угаснуть молчаливо,
Как безмятежно гаснет ясный день
И по земле, где спит и луг и нива,
Лишь стелется прозрачный дым и тень
И в вещий час безмолвствующей дали,
Как зов любви, исполненный печали,
Средь неподвижно дремлющих ветвей
Слагает песню сердцу соловей –

Иль дай почить, как дремлет в листопаде,
Струя сквозь сон печальный шелест свой,
В стоцветных ризах, в царственном наряде,
Высокий ясень или дуб лесной –
Среди созвучий песни заунывной,
Что тихий ветер ширит беспрерывно
В полях земли, приявшей смерть в свой сад –
Безмолвие, час праха, листопада…

ВААН ТЕКЭЯН

(1877-1945)

ПАДУЧИЕ ЗВЕЗДЫ

Мои глаза падучих звезд полны.
Я собирал их летними ночами,
Когда, скользя средь сонной тишины,
Они сверкали кроткими лучами.

Я их собрал в полночном летнем храме,
Пока они, в паденье с вышины,
Цвели еще над вольными холмами
И, взрыв любовь, не умерли, как сны.

Моя душа отсель всегда светла.
Мои глаза – ларцы с лучистым кладом.
И в день, когда мне слишком тяжела

Скорбь нищего и горестным разладом
Тревога мрака входит в жизнь мою, –
Из этих звезд я солнце создаю.