На главную страницу

СЕРГЕЙ БОБРОВ

1889, Москва - 1971, Москва

Печататься начал во всё той же незабвенной "Весне" у Шебуева, которой не миновали почти все члены будущего объединения "Центрифуга". В РГАЛИ хранится множество поэтических переводов Боброва начала 1910-х годов, никогда не увидевших света (в том числе и приводимый ниже перевод из Корбьера), среди них - первый известный полный перевод "Пьяного корабля" Рембо (в рукописи названного "Пьяное судно"). Впрочем, кое-какие (явно не лучшие) переводы Бобров в те годы опубликовал под псевдонимом "Мар Иолэн". Под своей фамилией обширно и интересно напечатался в неожиданной (и ныне хорошо забытой) книге: "Французские лирики XVII века", которую составила И. М. Брюсова, а редактором и автором предисловия был уже сам Валерий Брюсов (М., 1914). О Боброве в советское время пишет хорошо знавший его М. Л. Гаспаров: "После революции был недолго заметным деятелем московского Совета поэтов, выпустил три авантюрно-утопических романа, преподавал математику, работал в ЦСУ, побывал в тюрьме и в Кокчетаве, писал научно-популярные книги для детей, много переводил, плодотворно занимался стиховедением". Среди переводческих работ Боброва есть по меньшей мере одна образцовая - "Песнь о Роланде".


ЖАН-ФРАНСУА ДЮСИ

(1733-1816)

МОЕМУ РУЧЬЮ

Руслом и диким и таимым
Бежишь, неведомый ручей;
Как ты, бегу я нелюдимым -
К пустыне радостной твоей.

Поток, на прошлые печали
Пролей забвение скорбей,
Чтоб и в душе не отцветали
Мир струй твоих и цвет полей.

Твои - и лилия и птицы
Благословляют берега,
И соловей, звеня, стремится
На благовонные луга.

Душа вблизи тебя не знает
Про страсти мира, про грехи -
И нежная волна играет,
Нашептывая мне стихи.

Смогу ли осенью хрустальной,
Следя певучий твой родник,
Услышать леса шум печальный
И чибиса унылый крик.

Я так люблю в осенней сени
Монастыря поющий зов,
Меланхолические пени
Участливых колоколов.

Мать-странницу тропа измучит...
Но, звон заслыша средь пустынь,
Одна дитя свое научит -
Склоняясь, повторит: аминь!

Когда-то я у дев суровых
Видал плененные ручьи;
В обители неслись, в оковах,
Их одинокие струи;

И их таинственные воды
Змеились в горестной тени,
Где попирали луг природы
Земные ангелы одни.

Но бегом струй, поток звенящий,
(Короток жизни ясный май!)
Ты мне, отшельнику, стремящий
Бег времени напоминай.

НИКОЛА-ЖЕРМЕН ЛЕОНАР

(1744-1793)

РОБКИЙ ЛЮБОВНИК

Счастлив, кто близ тебя вздыхает!
Своим огнем воспламенив,
Твои улыбки принимает,
Кому твой взор - судьбы призыв!
Но мне не благосклонны вежды,
Сожжен в молчании скажу:
Да, есть любовь и без надежды,
Как верным сердцем расскажу.

Ах, если бы простой пастушкой
Пасла и ты свои стада!
Ах, отчего, мой друг, избушкой
И пряжею ты не горда!
Но и тогда - признанья, вы ли
Открыли б ясную межу? -
Другие б то же повторили,
Как верным сердцем рассужу.

Уйду я в тихую пустыню
Воспоминаньем о тебе,
Хранить твой образ, благостыню
Я буду в горестной судьбе.
И песнями тогда моими
Воспоминанье разбужу.
Твое повторит эхо имя,
Как верным сердцем рассужу.

ГРОЗА

Весну свою она встречала;
Весна дарила ей мечты,
На груди детской расцветала
Сокровищами красоты.
И на губах полуоткрытых
Блуждали вздохи - мотыльки;
На юных розах, чуть раскрытых,
Так отдыхают ветерки.

Шестнадцать раз земля уснула
И вновь проснулась перед ней,
Сильвандру столько же минуло:
Срок легкий счастливых страстей
. И сомневался всяк, лелея
Их радости огонь живой,
Кто - Нина или друг - сильнее
Любил веселою весной.

Когда ее с ним не бывало,
Бродил он грустный и больной,
И без него она страдала
Такой же болью и тоской.
В одни долины пригоняли
Они пастись стада свои,
Под тем же вязом танцевали,
Поили их одни ручьи.

Как песня Нине полюбилась,
Другой любил ее напев
И, ей внимая, сердце билось
И застывало, онемев.
Ее Сильвандр пьянел беспечно,
Прислушиваясь в свой черед,
Перебивая бесконечно
Лобзаньем песенки полет.

Но вот, однажды, Нина - в горе,
И слезы на щеках ее,
Она с предчувствиями в споре,
Но им покорно бытие.
И словно слышит призрак мести,
И жалобы несет полям:
Мы были так счастливы вместе
И неужель расстаться нам?

Но вот темнеют неба кручи
И застят свет дневной они: -
Из раскрывающейся тучи
Молниеносные огни.
Она дрожит, обняв рукою
Его, но - громы с вышины...
И пепелящею стрелою
Они вдвоем поражены.

И спят они в тени зеленой
Где их застиг последний час. -
Вот на коре изображенный
Любви их горестный рассказ.
У мирной, дорогой гробницы,
Где похоронены мечты,
Теперь под нежный щебет птицы
Сбирают вешние цветы.

АНТУАН БЕРТЕН

(1752-1790)

РОМАНС

Лизон, ты славку сторожила
- В кустах, но вдруг -
Любовь, скрываясь, проследила
- Тебя, мой друг.
Исчезла славка - пред тобою
- Твой нежный враг,
И поймана ты западнею,
Не знаю как.

"Здесь оставаться не должна я, -
- Бегу домой!"
" - Два поцелуя, дорогая,
- За выкуп твой!"
Красавица, не защититься
- Тебе никак,
А страсть Луки к тебе стремится,
- Не знаю как.

"Я слышу тайной неги струи;
- Но славно сны
Неверным девы поцелуи! -
- Им нет цены."
Лизон вздыхает и сдается,
- На легкий знак;
Дает лобзанья и смеется,
- Не знаю как.

- "Цветок возьму еще, как грезу,
- С твоей груди."
"Я не позволю!.. Эту розу!
- О, погоди!"
Не позволяла, но так страстно
- И нежно так,
Что отняли цветок прекрасный,
- Не знаю как.

ЭЛЕГИЯ

Узнай, мой друг, мои мечтанья:
Звезда блеснет, и час придет,
И беспокойное желанье
К тебе, на нежное свиданье
Меня безмолвно приведет.
Ночь, крепами темно повита,
Нам радости благословит;
Лишь дверь оставь полуоткрытой,
И рой желаний к нам влетит.
Лишь устрани с моей дороги
Железо, мрамор, и стопой
Беспечной, мудрой, без тревоги,
Сам отыщу я путь святой.
О, тронься сладостным несчастьем
Моим томленьем, - и с участьем,
Дай руку мне на голос мой!
Как, легкое, ты медлишь, время,
Когда я жду, надеюсь я!
Иль солнца золотое бремя
не канет в дальние края?
Бегите, ласковые Оры,
Вы - управители ночей,
И протяните на просторы
Покой, божественных теней!
Цветы, скорее расцветайте,
Служите счастью моему!
Вы, сны, над спящими летайте
И до Авроры проливайте
На томный взор ревнивцев - тьму!

АЛЬФРЕД ДЕ ВИНЬИ

(1797-1863)

НЕСЧАСТИЕ

С Самоубийством нечестивым
Шатается по городам
Несчастие, и к нашим лживым
Прислушивается речам.
И вот - берет свою добычу:
И юность, повинуясь кличу
Его, завянет, рок кляня, -
Так в день осенний горький, хилый
Старик спускается в могилу,
Лишенный нужного огня.

Куда бежать? У двери бедной
Несчастье село в горький день,
И всюду с яростью победной
Меня сопровождает тень;
На солнце и во мраках темных
Объят я ночью крыл огромных,
Как мантией, и в сердце дрожь,
И грудь унынием объята;
В руке багрово-синеватой
Товарища - сверкает нож.

Я бросил жизнь восторгам шумным,
Я улыбнулся страстным дням,
И соучастникам безумным
Был сладок сладострастья храм;
И счастью веря, легковерный,
Я бросил сердце в неизмерный
Поток хохочущих страстей…
Но ты пришло с укорой вечной
И перервался сон беспечный,
И ужас стал судьбой моей.

И тщетно первых ослеплений
Ищу я в праздниках моих,
И в сердце нежных поражений,
И бреда радостей пустых: -
А призрак в танец горделивый
Вмешается, разбив мотивы,
Грязнит мой путь слезой своей, -
Обманывая ожиданье,
Проходит мерзкое созданье
Среди увенчанных гостей.

Я слышу в тишине пустынной
Его рассказ - в моих ночах;
Качается на ветке длинной,
Когда я мир ищу в лесах;
И около меня простонет -
Как будто чью-то жизнь хоронит -
Сжимает сердце злая речь;
К звездам бросаю взор долинный,
Но неизбежности старинной
Оттуда угрожает меч.

На руки голову роняю,
Хочу найти невинный сон -
Увы! бежит меня, я знаю,
Его цветок во мглу времен;
Я отдых позабыл безбрежный,
Небытия прообраз нежный!
Ты, дни целящая вода,
Сон, смерть души отягощенной,
Всегда и всеми разделенный,
Меня покинул навсегда.

"Ах, если бдение сжигает
Всегда раскрытые глаза,
Приди, о, Слава, пусть играет
В стихах души моей гроза!
Пусть погибающей стопою
Оставлю след я за собою!"
Но Слава: "О, уныний сын,
Несчастье вечно за тобою
Пойдет - дрожи! - одной тропою,
Бессмертье вкусишь не один".

Несчастие! какой день сладкий
Восторжествует над тобой?
Рука какая силой краткой
Из сердца вырвет образ твой?
И в это жаркое горнило,
Как высшая, святая сила,
С бесстыдством благостным войдет,
Осмелится забыть про пламя,
И душу выхватит, как знамя,
И от опасности спасет?

ТРИСТАН КОРБЬЕР

(1845-1875)

БЕССОННИЦА

Бессонница! Неумолимо
Подходишь, странно недвижима,
И обмираешь, водя нас;
Под взором тягостным кусаем
Подушки мы; во тьме взираем
На черных взоров злых алмаз.

Скажи: зачем ты ночью белой,
Как в праздник дождик оробелый,
Приходишь тихо нас лизать?
Надежда или сожаленье
Нам шепчут что-то - в нетерпеньи
Я не могу тебя понять.

Душа в печали безотрадной,
Но клонится твой профиль жадный,
Глядим: темноты без конца,
Химеры жаждем мы безвестной,
Любви жестокой иль прелестной,
Цветов иль красного свинца.

Но ты, Бессонница, прекрасна!..
Зачем же с девственницей страстной
Сжимаешь нас меж ног своих.
Зачем же ты хрипишь над нами,
Постель сбиваешь под ногами,
И не разделишь ложе злых.

Зачем, Красавица Ночная,
Ты медлишь, в маске изнывая?..
Чтоб сновиденье гнать моё -
Ты - путник, у дверей продрогший,
Вздох Мессалины изнемогшей,
Но не пресыщенной еще!

Твой истеричен шаг бесшумный,
Ты - оргия страны безумной,
Что все Осанны пепелит!..
Иль ты - извечное стенанье,
Что над поэтами в молчаньи
Стихи их тайные скоблит?

Иль, наконец, ты Буриданов
Осел - иль бабочка туманов
Ночных? Твой поцелуй средь тьмы
Жжет раскаленной кочергою!..
О, приходи ко мне, - с тобою
Поспим немножко вместе мы!

АРТЮР РЕМБО

(1854-1891)

ПЬЯНОЕ СУДНО

Когда спускался я в Реках невозмутимых,
Тянувшие меня исчезли бурлаки:
Их Краснокожие схватили недвижимых
И пригвоздили всех нагих к краям доски.

Беспечно несся я, о них не вспоминая,
О перевозчиках пшеницы и сукна.
Их хохот кончился, и мне, легко взлетая,
Бежать куда хотел позволила волна.

В сердитой толчее разгневанных отливов,
Я как дитя порой лучистый и глухой,
Летел! но оторвись и остров от проливов,
И он бы не прошел через Мальштрём такой.

И шторм благословил морские мне тревоги
Я пробкой танцевал средь бешеных зыбей
Бродяга, проходил безумные дороги
Все десять злых ночей под жутью фонарей.

Нежнее чем плодов ребенку сок златистый
Проникла в черный трюм зеленая река
И смыла рвоты след и винный след нечистый
И сорвала мой руль с железного крюка.

И с этих пор один я плаваю в поэме
Морей напитанных звездaми, - лёт времен
Зеленый свет повис, где под волнами всеми
Утопленник встает задумчивый как сон.

Сжигая синеву ритмично-замедлённо,
Под страшным блеском дня неимоверный бред
Сильней абсентов всех и лиры сладкозвонной
Любовной горечи льет рыжеватый свет!

Я видел небеса пробитые тайфоном,
Бурунов алчный бег и ход морской травы,
Рассветы - голуби - одним подъяты стоном,
И видел я порой, о чем лишь знали вы.

Я видел солнца лик в мистическом безумьи
И фиолетовый ложился вкруг ковер.
Актеры древние, поникшие в раздумьи, -
В ознобе ледяном бросали волны взор.

Зеленой ночью я мечтал о лунном снеге
И о лобзаниях рыдающих зыбей
О соках сладостных, о их медвяной неге,
О фосфорическом сиянии морей.

И долгих месяцев урон и истерию
И страшный зыби штурм на ряд подводных скал
И лучезарные затем шаги Марии,
И черный Океан пред ней бы замолчал!

Покинул, знаете ль, - безвестные Флориды,
Где с орхидеями горят зрачки пантер,
Где радуги; лучи, громадного боллида,
Уздой протянуты из неизвесных сфер.

Приливы видел я и верши иль озера,
В чьих тростниках сопит и спит Левиафан;
И вод больших обвал средь черного затора
И страшный водопад, низвергшийся в туман.

И солнц серебряных под ледником печали
Сполохи долгие в покинутых водaх
Где страшных змей клопы до ребер оглодали
Меж сросшихся дерев в томительных ночах.

Хотел бы показать я детям эти блески,
Дельфинов золотых, морских поющих рыб.
Неизреченный ветр ласкал рукою резкой
Меня качавших волн танцующий изгиб.

Порой измучены и полюсами злыми
И токами, моря, качавшие мой сон
Бросали мне цветы и желтых рыбок с ними
И долго я стоял, коленопреклонен.

И птицы, крикуны, с невзрачными глазами
Кричали надо мной, роняя свой помет, -
Я греб без устали, покуда под бортами
Утопленник сходил уснуть в подводный грот.

Корабль, затерянный меж трав уснувших моря,
И ветром брошенный средь воздуха полей,
Кому не возмутить спокойствие в просторе
И бриги-призраки бушующих морей,

Льнут фиолетовым туманы силуэтом
И я, пробивший твердь, как стену в забытьи
Шербеты гнойные несущий всем поэтам,
Сопливую зарю, и солнца лишаи,

Я электрических отпугивая скатов
Летевший как доска среди морских коньков
Когда дубиною Июли средь раскатов
Бросали синеву в воронки городов.

И вздохи слышавший за много, много милей
Гиппопотамов я, Мальштрёма стон средь шхер
И трепетавший их среди небесных крылий
Европы жалко мне и старенький бруствeр.

Упился сладостью архипелагов звездных
Где небеса в бреду - открыты для гребца -
Не в этих ли ночах ты спишь в глубоких безднах,
Гоняя птиц златых, о, злая мощь конца?

Но слишком плакал я. Все солнца - как каменья,
Рассветы душу жгут, и горек лунный страх.
И трюм любовное раздуло опьяненье.
О, как мой киль мой трещит! Как я лечу в волнах!

Европы жажду я, о - это слабость: - волны
Где в беснованиях и мраке изнемог
На корточки присел ребенок, грусти полный, -
Корабль настигнутый как майский мотылек.

Я больше не могу тонуть в томленьях моря,
И бороздить моря для хлопка продавцов
Ни пламень проходить с надменностью во взоре
Парить под взглядами ужасными судов!
4], Fri, 08 Oct 2004 00:05:40 GMT -->