На главную страницу

СИГИЗМУНД КРЖИЖАНОВСКИЙ

1887, близ Киева - 1950, Москва

"Русский Борхес", чье имя десять-пятнадцать лет назад не было известно почти никому, ныне же прославлено по всему миру, в молодости писал стихи. Как прозаик полностью реализовался в 1920-1940 гг., в 40-е годы писать перестал - иссяк воздух в легких. В стране, где редактор кричал ему: "Поймите, ваша культура для нас оскорбительна!" - сочинять он уже не мог. Но деться было некуда, нужно было зарабатывать на жизнь. Война кончилась, издательства спешно наверстывали довоенный "пробел" - знакомили читателей с польской литературой (до войны Польша числилась страной подозрительной, даже ее компартия - единственная! - была исключена из Коминтерна, но тот в 1943 году приказал долго жить) - как-никак возникла "народная" Польша. Марк Живов составил для "Славянской библиотеки" в ОГИЗ-ГИХЛ книгу почти в полторы сотни стихотворений лучшего, вероятно, польского поэта XX века, Юлиана Тувима, из которого в СССР к этому времени было опубликовано 2 (прописью - два) стихотворения, одно в переводе самого Живова, другое в переводе Кирсанова. Об эмигрантских переводах из Тувима в те годы предпочитали не знать, хотя еще в 1920 году в Варшаве А. Гройним опубликовал в газете "Варшавское слово" "Похоронную рапсодию на смерть полковника Николая Романова", М. Хороманский печатал свои переводы в Берлине и Париже. Но Москве требовался советский Тувим! Для Кржижановского польский язык был родным, Живов предложил вспомнить поэтические опыты юности - и девять переводов "состоялись". "Последняя любовь" Кржижановского, художница Наталья Семпер, кстати, эту книгу Тувима оформила и оставила воспоминания об этой работе: "...я не подозревала, что в сборник включены переводы С. Д., а он не знал, что обложку буду делать я". Видимо, переводы из Тувима - последняя серьезная работа великого писателя. Тем ценнее.


ЮЛИАН ТУВИМ

(1894-1953)

ЗИМА БЕДНЯКОВ

Холод свирепый прокрался в истертые платья,
В дыры, в прорехи пальто, что лишь ветром подшиты,
Куцый мы тянем к ушам воротник: не достать их...
Жмемся к стене мы, но нет от мороза защиты.

К ласкам привыкших, капризных, холеных и белых, -
Чем вас дарить, благовонные теплые любы?
Жесткими крючьями пальцев? Лицом посинелым?
Или тряпьем задубевшим, промерзлым и грубым?

Или губами дрожащими? Носом багровым?
Может, вам тел, скостенелых от холода, надо?
Глаз, что слезою закрыты, пустых и соловых,
Глаз, что слезою соленой сочатся, как ядом?

Ветер стеклянный лицо полосует, бьет снегом,
Кожу метет и царапает жесткой метелкой,
Ногти мороза впиваются в щеки. С разбега
Бьют и клюют раскаленные стужи иголки.

Дуй и дыши на иззябшие пальцы! Жуй губы!
Пусть, каменея, о камень стучат наши ноги,
Бьются о землю, в скачках извиваются грубых,
Пляшут под скрежет зубовный свой танец убогий.

Выше прыжки, всё быстрей, истеричней движенья,
И начинается танец шальной на панели.
Пляшут в экстазе, в восторге и в исступленье,
Треплются в пляске лохмотья на зябнущем теле.

Рьяно, с размаху руками бьем накрест о плечи.
Танец быстрей и быстрей. Обезумели ноги.
Хлещет трескучий мороз, как стрелой, как картечью,
И, растворяясь в бреду, исчезает тревога.

Мякнут у нас за спиной оснеженные стены,
Жадно вбирая тела наши каменным телом,
Льнут, как атласная кожа влюбленной сирены,
Жадным лобзаньем лаская, безумным и смелым.

Вот мы зарылись в перины пуховой постели,
В сладостных спазмах любви наготой пламенея,
Тонем всё глубже и глубже в молочной купели,
В жгучем сплетении тел бьется пульс всё сильнее.

В пурпур распоротых жил льет безумье ликеры,
Жадно их жидкого золота сладость вбираем,
В тропиках буйно врастаем мы в кактусов поры,
В мякоть зеленую глубже и глубже врастаем.

Плавимся в пышущих пеклом горючих Сахарах,
Прячемся в чреве разъятом израненной львицы,
Жаримся шкварками в солнцем зажженных пожарах,
Жиром нам с улиц стекать, иссякать, испариться!

И нет нас! Только остался наш бешеный танец!
Ветром пустыни нас сдуло - и нет нас, не стало,
Только на белой стене - о, взгляните! - румянец:
Кровь бедняков запеклась, стужею их втанцевало.

ЧЕРЕШНИ


Сестре

Рвал я сегодня черешни -
С темным наливом черешни,
В садике было росисто,
Шепотно, юно, лучисто.

Ветви, обрызганы будто
Гроздьями зрелых черешен,
К озеру тихо склонялись,
Млея в бессилии вешнем.

Млея, в бессильи повисли,
Мыслью в воде утопали.
В травах зеленых и влажных
Отблески солнца играли.

СВЕТОЗАР

Если море напомнит, велю беспощадно
Бить, стегать его прутьями и батогами!
Взвой, вздыбись! Но да будет тебе неповадно,
Мстя мне, щепами словно швырять кораблями.

Если солнце напомнит - глаза себе вырву
И швырну их, властитель: не видеть им света!
Пусть вовек не увижу свою я порфиру,
Пусть славянская осень убьет мое лето!

Если ж ночь мне напомнит, в бессилии млея,
Ночь, согретая пьяным дыханьем жасмина,
Ароматом своим, жгучей лаской своею,
Дрожью жаркого тела в усладе звериной,

Я спалю тебя, ночь, будешь дня ты яснее!
Ночи солнце дарю! Тьму отдам в позолоту!
Пусть столица горит, пусть сгорит и истлеет,
В пепел ты обратись, Златоград Стоворотый!

И останусь я там, на пожарище черном,
Очи в землю втупив... День за днем, ночь за ночью...
Мать-земля, отчего сердце так непокорно?
Отчего ночь и день вновь и вновь плачут очи?

...По пескам раскаленным ведут мне верблюдов,
И бесценных ведут мне слонов из Сиама,
Дань несут - благовонья, шелка, изумруды
И дары из несметных сокровищ Сезама.

Караваны идут с грузом девушек черных,
Девок тысячу шлет князь нигрийский в знак дружбы -
Похотливы, бесстыдны они и покорны, -
Черногубый хитер - знает он, что мне нужно.

Дале нету конца табунам и обозам:
Гонят стадо за стадом султана и хана,
Кони кровные ржут, и скрипит воз за возом
Из-за дальних границ до славянского стана.

Шлют меха мне с вином, и хрусталь, и сосуды,
Шлют куренья и мирру, бальзам и алоэ,

И кувшины мне шлют, и тяжелые блюда,
И пушистые перья, и злато литое.

Шлют одежды в слепящих камнях-самоцветах,
Упряжь конскую шлют, шкуры шлют и сайдаки,
Из кровавых кораллов сережки, браслеты,
И заморских шлют птиц, и заморские злаки...

Шлют поклоны - лбом оземь - все страны, языки,
Не посмеет никто к нашим рвам подступиться,
Помнят половцы наши победные клики.
Помнит погань, и вновь на войну не решится!

Да и я не забыл, как коню дал я шпоры,
Как сто тысяч людей я на половцев двинул,
Как сто тысяч коней, с ветром бешеным споря,
Понеслись на врага неудержной лавиной.

Погань вихрем я гнал, конь был в пене соловый,
И от шпор по бокам кровь сочилась на травы;
Но где прянет - победа звенит под подковой,
И поет степь широкая воинам славу.

Гнали мы басурманов за степь, буераком,
На заре Дон нас видел, а к вечеру Волга,
И бежал сам Кончак, Гзак бежал за Кончаком,
Гордый хан половецкий в ногах моих ползал.

И когда возвращались мы с дикого поля
И лбы вражьи качались на пиках, на палах,
Мне дружина кричала, моя рать соколья:
"Наш Буй-тур Светозар, воевода удалый!"

Захватил я тогда, знать, добычу не хуже,
Чем родитель мой, викингов бивший у Балта,
Посейчас не сочли всех богатств и оружья:
Луков ханских, кольчуг и клинков в два закала.

Всех сокровищ не счесть - драгоценных каменьев,
Изумрудов и яшм, бирюзы, хризолитов,
Жемчугов - в них морей голубых отраженье,
Пестрых раковин - волны гудят в них сердито...

Не хватало и слов, чтоб поласковей звать вас,
Вас, утеха моя, светлячки летней ночи,
Как я вас миловал, как любил рассыпать вас
Или лунам в воде горсть швырнуть прямо в очи!

Мне казалось тогда, будто в водных глубинах
Чешуи позолотою змеи играют
И что месяц-паук там соткал паутину -
И небес лучезарная сеть достигает.

...И ясна и тепла, заряницею мая
На постель из цветов шла ты в ночь, о услада.
И шептала мне робко, к груди припадая:
"О владыка мой любый, мой Лель ты, мой ладо!"

А потом вдруг со смехом впивалась мне в тело -
Как на берег волна, на него набегала,
Мое сердце в груди клокотало и млело,
Ты волос ароматом меня опьяняла.

И от тайн благовонных туманились очи,
Губы жадные жадно вбирали лобзанья,
Ум мутился от счастья. И не было мочи
Оторваться, любви погасить полыханья.

И я бился в сплетеньях, как в неводе рыбы,
И, объятьями скован, горел нетерпеньем,
Содроганья, касанья, извивы, изгибы,
Боренье, горенье, подъемы, паденья...

...А потом тяжело, но как сладко дышалось.
Я лежал: надо мною - лишь звезды-мерцалки,
На озерах заводят песнь-плач дивьи жены,
А в лесах на ветвях спят ночные русалки.

И всё думалось-снилось, что будто б уж лада
Зачала и несет в своем чреве мне сына,
И что удаль мою унаследует чадо,
Как наследовал я у отца-исполина.

Был бы ты, Светозарич, владыка владыкам!
Воевода перунов! Князь во Златограде!
Вихорь мой Ураганович, Витязь великий!
В златоверхой тиаре, в багряном наряде!

Злая мать еще в чреве похитила сына,
Унесла мою гордость, надежду, опору,
И родишься на свет на немилой чужбине.
Сын святой мой, родишься с печатью позора!

А то бросит (как знать?), будто сучий помет ты,
Будешь жить ты в бесславье, по людям скитаться,
И проклянешь отца, и не будешь знать, кто ты,
А враги станут зло над тобой насмехаться.

...Помню отроком был я в отцовской палате;
Нам послы принесли тайно весть от хозаров:
Три волхва, мол, пошли на поклон в хлев к дитяти,
Те волхвы - Мельхиор и Каспер с Бальтазаром.

А дитя безымянно! И все хохотали,
И смеялся отец мой хмельной незлобиво.
"Чудеса в решете, - говорил он. - Видали?
Князь в хлеву! Средь скота? Ай да дивное диво!"

Ты б лежал в колыбели из белого пуха,
Ты б сосал, Светозарич, лебяжии перси,
Мой хоробрый, всю силу отважного духа
Вцеловал бы в тебя - и презрение к смерти!

Как земли бьется сердце от соков налива,
От моих поцелуев ярь-кровь в ней вскипела,
А во мне расшумелась, как зрелая нива,
Мощь святая любви, что не знает предела.

Дымом жертв голубели урочища, логи,
Песнопеньем звенели священные рощи,
Мед, молитвы и туши суровые боги
Принимали, даря мне часть божеской мощи.

А теперь, видно, боги исполнились гнева
И бог-страх в камышах затаился прибрежных.
Тщетно варите зелья мне, вещие девы,
Да и вы, старики-ведуны, бесполезны.

Возвратите мне очи, дышавшие степью,
Голос гусельный нежный, румянец ладоней!
Что мне слава, богатство и великолепье?
Князь, как раб, перед вами главу свою клонит.

Где ты, лада, вернись - меч мой туп стал и тяжек,
Без тебя не отбить мне поганые орды!
Грабь же, хан, Златоград! Печенег, сядь на Сяже!
А ты, пес половецкий, бери стяг мой гордый!

Гей, коня! без седла, лишь за гриву схватиться...
Дайте мне по степи во всю ширь развернуться
И за дьяволом-ветром кружить и носиться...
Дайте пасть мне, не встать и назад не вернуться!

Ты ж, дружина моя, коль найдешь меня в поле,
Возвращаясь, как прежде, с победою бранной,
Тризну справь ты по мне, меду выпейте вволю
И любившее сердце засыпьте курганом!..
4], Fri, 03 Dec 2004 21:49:04 GMT -->