На главную страницу

ВЯЧЕСЛАВ ЛЕБЕДЕВ

1896, Воронеж – 1969, Прага

Осевший в эмиграции в Праге, стал чуть ли не самым ярким из поэтов "пражской школы". После 1945 года повис между двух миров: не был депортирован в СССР, но и на Запад не уехал, в Москве его не печатали, в Праге - лишь один-два раза в переводе на чешский до конца жизни; впрочем, несколько раз печатался в США под псевдонимом "Виктор Ляпин" и в Германии под своей фамилией, но чешские органы безопасности потребовали, чтобы он такое безобразие прекратил. Поэтическое (и переводческое) наследие Вячеслава Лебедева очень велико; пока что опубликована лишь малая его часть. Наиболее известная его переводная работа - заказная: в 1937 году он перевел книгу поэтических откликов на смерть президента Т. Масарика. Из нее взято стихотворение будущего лауреата Нобелевской премии Ярослава Сейферта. На протяжении более более чем десятка лет (с конца 1920 и до занятия Чехии немецкими войсками) наряду с Евгением Недзельским постоянно печатал переводы из чешских (и не только чешских) поэтов в журнале "Центральная Европа" (Прага) - большинство переводов Лебедева приводится по этим публикациям. Стихотворения Иржи Волькера приводятся по тексту парижской газеты "Россия и славянство" (1929. 16 декабря).


ЯН НЕРУДА

(1834-1891)

* * *

Когда над крышами - буря и стужа,
Вздыхают добрые души:
Плохо теперь бедным птицам
Приходится там, снаружи.
Нет, не нужна нам ваша жалость;
Нам, не прячущимся в гнездах,
Привольней всего, когда вокруг нас
Свистит боевою музыкой воздух.
Когда лес колышется, словно море,
И голову свою склоняет долу;
Когда молнии дробятся о скалы,
Сотрясая горы и долы.
А если сорвет она нас и сметет,
Разобьет о камни пустынь, -
Сама буря споет погребальный псалом,
И природа вздохнет: Аминь.

* * *

Одинокий и грустный, не спеша,
Плыву я по жизни короткой.
Что ж, ужель ни одна душа
Не захотела сесть в мою лодку?..
Ах, Боже, прости мне ропот мой -
Пусть не будет мой грех засчитан:
Ведь когда я вздымаю весло над волной, -
Стекают вниз слезы чьи-то.
А когда погляжу за корму, назад,
То вздрагиваю в испуге:
Две белых полосы за мною блестят,
Как чьи-то обнявшие руки…

* * *

Что значу я, человек, средь миров?
- Взгляните куда-нибудь в придворные крyги,
И хотя мне скромность вяжет язык,
Вы поймете, где господа, а где слуги.
       Я Солнцу и Сириусу говорю "ты",
       И они, несмотря на сиянье,
       Всегда безмолвно стоят вдали
       С покорной улыбкой молчанья.

* * *

Все эти крутящиеся планеты
И месяцы - придатки на теле, -
Разлетелись широко по свету
Из солнечной колыбели.
Но каждое из тел небесных,
И планета, и месяц - оба
Вернутся в срок неизвестный
Наза, к солнечному - гробу.

ОТОКАР БРЖЕЗИНА

(1868-1929)

ВЗГЛЯД СМЕРТИ

У изголовья постели, мраком предчувствий томим,
Сколько раз угасал мой взгляд пред подобным взглядом твоим.
В моем - слабость была и тоска, смех сверкающей стали - в твоем.
Свою робкую мысль, словно в зеркале, видел я в нем.

Она шла и бледна, и неясна, в метельную даль городов,
В темноту и в полярную ночь по путям так устало, без слов.

Страх неизвестности стыл у нее на лице, а хлад
Вечных просторов сковал ей тело железом лет.
И в изгибы их формы из глаз ее мглой
Падал снег, как цветенье с мистических ветвей весной.

И густел, и темнел, и впивал в себя жар, и стегал,
И на красных огнях ее ран растаивал и стекал.
У изголовья постели, мраком предчувствий томим,
Сколько раз угасал мой взгляд пред подобным взглядом твоим.

Как бледный лунатик, поднявшись в безмолвьи ночном,
Под гипнозом непознанного иду за своим я сном.
И предо мною, в усталых руках моих дней
Зажжены от огня твоих глаз факела погребальных огней.

КОНСТАНТИН БИБЛ

(1898-1951)

ГОЛОС

Рельс сжатые руки протягиваются немо
В туманные поля без конца и края.
С лицами, запавшими под шлемы,
Солдаты на войну уезжают.
       На стеклянной и тихой станции
       Осторожные слова вздыхали.
       - На войну поехали винтовки и ранцы,
       Солдаты остались на вокзале.

НА БЕЛОЙ ПОДУШКЕ

Ты кажешься мулаткой от белизны подушек,
Тебе очень полезен теплый климат.
И прижавшись ко мне, надев радио на уши,
Ты слушаешь концерт из Рима.
       Кто хоть раз вдохнет аромат твоих волос,
       Станет курильщиком опия.

С КОРАБЛЕМ, ПРИВОЗЯЩИМ ЧАЙ И КОФЕ

С кораблем, привозящим кофе и чай,
Поеду на Яву, в дальний край.
Через месяц корабль, покинув гавань,
Приплывет на зеленую Яву.
       Ты поедешь туда со мной.
       Только сак и губы возьмешь с собой.
       У пирамид корабль подождет,
       Пока Моисей переведет свой народ.
       В запыленных опанках, с высоким жезлом
       Он первый проходит высохшим дном.
       И рыбы со дна, как воздушные чёлны,
       Летят за водой и ныряют там в волны.

ИРЖИ ВОЛЬКЕР

(1900-1924)

ЧЕЛОВЕК

Село на холме. Апрельский день.
Человек у опушки сядет в тень
И смотрит: как всё знакомо…
Откосы, поля и неба грань;
Но всё еще так, как будто не дома,
        Как будто горами
        Тихонько проходит лань
        С человеческими губами…

Вечер окна домов зажигает во тьме.
Скоро новые жатвы вздохнут сквозь сон
В объятьях мужей и жен.
Человек же ждет, чтобы в черной корчме,
Возвышающейся над селом,
        Свое сердце залить вином,
        Потому что не может он обнимать,
        Потому что он может только ждать…

ОТЪЕЗД

Вся местность вокруг вокзала
С каждым поездом уезжала.
Потому и в глазах ее бродит
Беспокойная боль чужестранца без родины…
Скоро над гаванью в скалах
Я тоже уеду с высокого вокзала…
Может быть, море в раковине
        я спрятал на дно чемодана;
Может, в двух красных розах 
наверху положил я – любовь…
Но если бы я теперь,
        в этот час ночного тумана,
Захотел бы ее вынуть оттуда –
        то уже не нашел бы ее вновь…
        …Баккарский вокзал.
Поезд еще не пришел. Но ночь меня уже везет
В черных вагонах своих, и звезды им бьют поход.
        – Милая, не целуй 
того, кто уже не с тобою.
        В минуту разлуки – мы
        Давно уже разлучены,
        И тот, кто "с Богом!" сказал, –
        Уже не достанет рукою…

ВИТЕЗСЛАВ НЕЗВАЛ

(1900-1958)

ПЕСНЯ

У Вашего бока
       спит
     айольская лира.
На реке одиноко
       звучит
     песнь гондольера.
Помню, смычок,
       май,
     гондолу укачавший.
Святой, святой
       рай
     ангелов павших.

МАРИАНСКИЕ ВОДЫ

Старинные часы из фарфора
       осветились и вот играют.
Стекают к подземному простору
       слезы Мариониток в мае.
Мирамонтэ -
       торрэ во взбитой сметане.
При дворцовых менуэтах голову наклoните -
       сам Бетховен играет на органе.
А Гёте в черном редингтоне,
       задумчивый и хмурый,
За Красной Шапочкой бродит,
       послав ей элегию с курортным амуром.
Белые звезды, дворцы столицы,
       где князь из Монако и с ангелов перья драл.
Джон Буль здесь тоскует по Ницце,
       в отеле Бальморал.
Ривверо без берега, страны моей лебедь,
       ты поешь мне при каждом воспоминаньи.
На сладких нивах Чехии, в счастливом небе
       будут пастушки твои пасти мечтательных изгнанников.
А на солнечном закате, от мира далеки,
       бродячие поэты по дороге с гор там,
Останавливаясь средь чужого танца, собирают засохшие венки
       и сметану по твоим окаменевшим тортам.

ЯРОСЛАВ СЕЙФЕРТ

(1901-1986)

НОЧЬ В ПРАЖСКОМ КРЕМЛЕ

Иду сентябрьской ночью в звездных блестках
В тени собора со своею тенью.
Поэты мертвые, святые на подмостках
У алтарей, в броне, в сиянье воска, –
О, помогите мне раскрыть всё сердце в пенье
Под кружевным узором нежных граней,
Что королям на камне скульптор высек.
О, помогите спеть сегодня о страданье,
Что никогда не будет скрыто тканью
Тех черных флагов, льющих бархат с выси.
– Канцону грустную пропел бы, не иначе,
Врхлицкий, если б не покинул света.
Плач – трусость. Всё ж я лишь иду и плачу.
Я всё скрывал, любовь в молчанье пряча.
Теперь он мертв. Но слов пригодных нет тут.
Как слово мало и ничтожно даже!
Лишь миг живет, вдали растаяв жалко.
Ах, как рассвет сегодня пуст и тяжек...
Настил досок гвоздями плотник вяжет,
А луч зари дрожит на катафалке.