На главную страницу

НИКОЛАЙ ПОЗНЯКОВ

1893, Москва - ок. 1969, Москва


Кем был этот потерянный даже не в литературе, а в вечности человек? Только ли соавтором С. В. Шервинского по переводу «Антигоны»? В папку с одной из тетрадей Познякова, сохранившихся в РГАЛИ в архиве С. В. Шервинского, вложен обрывок бумаги с записью карандашом: «Позняков Николай Сергеевич. Гимназический товарищ С. В. [Шервинского], поэт, участник „Круговой чаши“, <1913 — Е. В. > крупный авантюрист, окончил жизнь на военной службе, более 10 лет лежал в параличе на иждивении института имени Карбышева. Скончался в чине майора». Значит, поэт. Между тем Кирилл Хенкин (разведчик-двойник, сын артиста Виктора Хенкина) поэтом Познякова в интервью «Свободе» в 2002 году не назвал (мог и не знать), а крупным авантюристом не назвал по очевидной причине: он его таковым не числил. Вот что сказал Хенкин: «Был там, <среди советской резидентуры середины тридцатых годов в Париже — Е. В.> еще такой Николай Поздняков, школьный товарищ Эфрона. Очень начитанный и культурный человек, очень интересовавшийся молодыми людьми. Он не имел отношения ни к какому союзу. Он был фотограф, и вокруг него роилась небольшая группка молодых французов-гомосексуалистов, которые активное участие принимали в наружном наблюдении для нужд резидентуры». Хенкин-то знал, что Позняков репрессирован все-таки был. <…> Так при чем тут поэзия? При том, что в 1937 году Марина Цветаева опознала Познякова по фотографии. Что ж удивляться: Позняков и Эфрон учились в одном классе московской Поливановской гимназии. Никем из нас не виданный снимок… Да кто такой Позняков? Поскольку нам известно, что Позняков учился вместе с поэтом, прозаиком и режиссером С. В. Шервинским, то «гимназия» не «какая-то», это — московская гимназия Л. И. Поливанова, одно из лучших частных учебных заведений России, где учились В. Брюсов, А. Белый, М. Волошин. Сохранились документы и о том, что в мае 1917 года Н. С. Позняков окончил историко-филологический факультет Московского Университета. Наиболее ранние из сохранившихся стихотворений Познякова датированы 1910 годом; в 1913 году мы обнаруживаем его среди участников коллективного сборника «Круговая чаша»: там приняли участие десять московских поэтов — А. Ильинский-Блюменау, В. Мориц, Л. Остроумов, Н. Позняков, Д. Рем, А. Романовская, А. Сидоров, К. Чайкин, С. Шервинский и В. Шершеневич. В отзыве И. Кудровой Позняков фигурирует снова как «крупный авантюрист», но есть и ценное: «…во время первой мировой войны сотрудничал в Красном кресте. В годы гражданской войны — в Белом движении. В Париже имел фотоателье». География перемещений Познякова в эмиграции прослеживается в подписях и датах под стихотворениями: 1919 — Стамбул, 1921 — Рим, 1922 — Берлин, 1925 — Париж. В Берлине, хотя и без обозначения даты, в 1928 году выходит единственная книга Познякова «Стихи». По косвенным данным можно судить, что между 1926—1934 годами Позняков пережил большую любовь — и закончилась эта любовь гибелью его возлюбленного (мотоциклетной катастрофой: другу и на смерть друга будущий (?) советский агент писал стихи по-французски и по-русски). В 1938 году на некоторое время оказывается в Испании. В 1939 году «репатриируется» в СССР. И. Кудрова пишет: «По возвращении в Москву (1939 год) вел работу среди бывших республиканских бойцов Испании. Умер в шестидесятых годах на родине, избежав ареста». Нет, не избежав. Одна книга стихов у него все-таки вышла. Но тут случилась незадача: Поздняковых (вспомните еще и про ДВА способа написания фамилии) в русской культуре не один, не два, не три… Судите сами. Внимание будущих исследователей надо привлечь к тому, что поэт Н. С. Позняков смешиваем в литературоведении с однофамильцами: таковы Николай Степанович Позняков (1878—1942?), танцовщик и хореограф (известен его портрет работы К. С. Сомова, с которым, как и с М. А. Кузминым у него была связь); детский поэт Н. И. Позняков (1856—1910), печально знаменитый как изобретатель экслибриса для своей библиотеки («Эта книга украдена у Н. И. Познякова»), автор книги стихотворений «Облетевшие мысли» (М., 1913), будущий советский педагог, профессор Николай Сергеевич Поздняков (1875—1974) — и это еще не полный список. Наверное, все они родственники (или наоборот? Нас это едва ли касается, лишь бы не отписывали стихи однофамильцам). <…> Поэзия сопротивляется и по возможности забыть себя не дает. До 1948 года Позняков прожил в СССР относительно благополучно: в армию он не годился по зрению, а вот как свидетель на чьем-нибудь процессе мог еще и пригодиться. Однако именно в 1948 году пришла и его очередь. В письмах к С. В. Шервинскому часто упоминается неведомый «Саша». Позняков год за годом пытался найти с этим «Сашей» контакт. Забегая вперед, скажу, кто этот Саша: «Эльсниц Александр Германович (1894—1965) — военный инженер. Генерал-майор инженерно-технической службы (1943),<…> В 1949—1953 годы репрессирован. С 1953 года — в отставке». Уцелела копия письма, которое Позняков никогда не доверил бы почте. Чем пересказывать, лучше процитировать: «Дорогой Саша! <…> Я был арестован 23 октября 1948 года в поезде, возвращаясь из Одессы. На первом же допросе мне был задан вопрос, кто из военных меня знает. Я назвал маршала Воробьева и несколько генералов, в том числе и тебя. <…> 26 мая мне объявили приговор, и я был отправлен в Озерлаг около Братска. В конце ноября меня вызвали и сказали, что я еду на переследование в Москву. Сильно удивился я, вместо Москвы попав в Ленинград. Здесь меня вызвали на допрос первый раз 18 декабря 1949, последний раз 4 января. Всего было 4 вызова, из которых два первых меня ни о чем не спрашивали, а просто обхаживали: обещали глазную операцию, и т. д. Наконец, мне было заявлено, что я вызван по твоему делу. Меня спросили ведомо ли мне, что к тебе приезжал в 1940 году твой дед из Германии со шпионскими поручениями от Гитлера. Это было так нелепо, что я расхохотался, и доказал, что твоему воображаемому деду должно было в это <время> быть не меньше 110 лет. Следователь рассердился, и прекратил допрос. Затем меня вызвали еще раз. Здесь было предъявлено мое московское показание, но в несколько переделанной редакции. Изменения были маленькие, но дававшие другой тон. Я запротестовал. Я говорил, что так <как> со времени Одесской операции читать уже ничего не могу, то я не могу знать, что следователь в Москве переиначил в моих показаниях. В это время позвонило по телефону какое-то начальство, и следователь сказал: „он от показаний отказывается“. Вслед за этим мой допрос окончился. Затем я без единого вызова сидел в тюрьме до 7 июля, когда был снова отправлен в мой Озерлаг. Вот и всё. Я даже не знал о том, что с тобой делается и узнал про тебя, только несколько месяцев тому назад, когда оправился от тяжелой болезни и съездил на Юг. <…> Чувства мои по отношению к тебе остаются прежними, и я от души желаю тебе здоровья и спокойствия. У меня главное несчастье — это глаза. Я ведь тебе пишу, а написанного не вижу, отсюда столько опечаток. <…> 10.5.58.» <…> Как просто! Потребовался человек, по обвинению которого можно было бы круто репрессировать генерал-майора (из евреев, заметим: год-то на дворе — 1948) А тут такая незадача: «свидетель» отказывается что бы то ни было подписывать… потому как почти слеп, потому как не видит написанного. Накладочка у следователя. <…> Потом, конечно, освободили. Позняков жил преподаванием латыни, поэтическими переводами. В его тетрадях с 1912 года попадаются переводы из Горация и Проперция, в 1968 году (был ли Позняков тогда еще жив?) промелькнул перевод из второй книги сильв Публия Папиния Стация. Наиболее интересна из пока известных работ Познякова — латинские стихотворения поэтов Далмации. Судя по всему, в конце 1958 года его разбил паралич. И до конца 1960-х годов он лежал в больнице. Разве что перевод «Антигоны», выполненный совместно с С. В. Шервинским, регулярно переиздавался. Да и теперь переиздается. Конечно, о публикациях стихов из чудом сберегшихся тетрадей в те времена не могло быть и речи. На полвека Позняков был прочно забыт. Он, конечно, предал свой поэтический дар. Но не поэзию. Поэтому в мае 2008 года издательство «Водолей Publishers» Москве, в серии «Серебряный век: Паралипоменон» издало книгу избранных стихотворений Николая Познякова «Преданный дар». По иронии судьбы в начале июня того же года умер и упомянутый выше Кирилл Хенкин.



ФРАНО БОЖИЧЕВИЧ (ФРАНЦИСК НАТАЛИС)

(вторая половина XV в. — ок. 1525)

ХВАЛА «ДАВИДИАДЕ»

Об «Энеиде» твоей вспоминает весь мир постоянно,
       К звездам возносит везде имя твое, о Марон.
И «Фиваида» истрийская вечно цветет, по внушенью
       Муз создана, — чрез нее Стаций бессмертен навек.
Будет меж ними блистать не менее «Давидиада»:
       Если не первым, поверь, будешь вторым ты, о Марк.

КАРЛО ПУЦИЧ (КАРЛ ПУТЕЙ)

(1458—1522)

ОТ ЛИЦА УМЕРШЕГО ЭЛЛИЯ

Пепел ты мой пощади, если сам занимался стихами!
       Сетовать мне ни на что уж не придется теперь
С радостью слушал я Муз, и времени было довольно.
       Эти занятья мои были у всех на виду.
Наших теней ничего, увы, не касается боле:
       Лишь остается теперь в глупости каяться нам.
В большей святости жить на моем учитесь примере.
       Все вам сказал я, что мог: более знать — это грех.

ИЛИЯ Л. ЦРИЕВИЧ (ЭЛИЙ ЛАМИДИЙ ЦЕРВИН)

(1463—1520)

ОДА РАГУЗЕ

Ты глаз дороже мне, Рагуза-родина!
Земли и моря, землю окружившего,
Дитя родное ты, родней колонии,
       Дважды Рима наследье.

О чем же лучшем мне молить, о лучшая?
Блаженная когорта небожителей
Да сохранит тебя на веки вечные,
       Вознося непрестанно!

Ты умереть, ты сгинуть не позволишь мне,
Начальнику той зачумленной крепости,
Где суша, море, воздух, всё — зловоние
       От болотной заразы.

Благая, возвратишь к себе ты Элия,
Воскормленника слабого и хворого,
Чтоб он опять, как Вакх в бедре Юпитера,
       У тебя возрастал бы.

Бежав от сил подземных и от гибели
С рассказами к тебе приду я радуясь,
Как Геркулесу — фессалийка чистая,
       Тезеид — Эскулапу.

ПО ПОВОДУ ИЗБРАНИЯ СЕНАТОМ ПОСЛА
К ПОЛЬСКОМУ КОРОЛЮ

В Скифские ныне края посол направляется вами.
       Должен достойным он быть гордых палат королей,
Должен дары королю возвеличить он мирной Каменой,
       Станет дороже вдвойне дар от напевов ее.
Речью украшено лестной, пристойней становится злато,
       Если добавишь хвалу, ценность ее возрастет.
Если ж унизил дары ты своей неразумною речью,
       Вот и погибли они из-за твоей простоты.
Необходимо, чтоб князь очарован был роскошью дара,
       Не презирает притом он и духовных даров.
Нет, духовными он не пренебрегает дарами:
       Он побежден и пленен — только ученым трудом.
Нежная сладость стиха привлекает его; как богатый
       Золото любит, так он любит, изысканный, Муз.
Марсовы он лагеря Авсонии песнью смягчает
       Между военных забот, шлемов суровых и труб.
Даже и здесь королю приятна латинская Муза,
       Поровну время дарит он и войне и стихам.
Пусть на оружье своем Тритония носит Горгону, -
       Все же изящных искусств не оставляет она.
Турок ли он стрелоносных, иль сильных гонит цертитов,
       Иль поражает мечом гетов восставший народ,
Иль же топчет рога в оковах лежащего Рейна, -
       Это достойно стихов, это достойно Камен.
Значит, того, кто ни Муз не знает, ни красноречья,
       Я полагаю, нельзя в Скифский предел посылать.
Ведь безъязычный посол подарок любой обесценит,
       Если в нем тонкости нет, чтобы привлечь короля.
Злата дороже хвала; обычно и дани превыше
       Ценит хороший король стихотворенья певцов.
Так предоставьте же честь ученому, честному мужу,
       Ведь преступленьем для вас был бы негодный посол.
Выбор должно не исканье решить, а заслуги и доблесть;
       Тут погрешить не должно лицеприятье вельмож.
Не иллирийский язык, а латинский король почитает,
       Ибо привык подражать прадедам римским своим.
Каменным ведь истуканом иль мраморной статуей может
       Вашего сделать посла глупая, грубая речь.
Что же, граждане, к делу! Пусть избран будет посланцем
       Тот, кто силен в языке и в рассужденье силен.
С выгодой почести он оказывать будет, с лихвою,
       Но красноречья даров зря не начнет расточать.
Если меня, как певца и патриция, вы изберете,
       Чтобы дары королю передал я как посол, -
То за лавровый венок, которым на Квиринале
       Рим певца увенчал, вам не придется краснеть.

ИОАННУ ГОЦИЮ

Мальчик Лукринский и та вавилонская рыба, и рыба,
       Та, что в Гиппонах дала мальчику на спину сесть,
И Метимнейский дельфин, который привез Ариона,
       Все показали они свойства природные рыб.
Часто старинный рассказ почитается невероятным,
       Если новейший пример не подтверждает его.
Красноречивый, внимай, Иоанн: «Дельфин» обновляет
       Снова, творя чудеса, древнюю веру в тебе.
Был он всегда рыбаку приятелем, спутником верным
       И постоянно при нем честным помощником был.
В сети он весело гнал косяки перепуганной рыбы,
       Как загоняет пастух в хлевы отары овец,
Иль как в полете стремительном коршун на землю сбивает
       В кучу, огромной гурьбой, стаи крылатые птиц;
Так во время охот, по чутью загоняя в облаву,
       Быстрых оленей в лесу травят молосские псы.
Да, таков был дельфин. Там и здесь ты мог бы увидеть,
       Как он радостно сам водные гонит стада.
Стал богатым рыбак от этих подарков дельфина,
       Он испытал на себе всю благосклонность его.
Долго питал рыбака дельфин невредимою рыбой,
       Не разрывая ей рот спрятанным в пищу крючком.
Доброжелательства полн, он хозяина множил добычу
       Так, что обильный улов сети вместить не могли.
Но ведь счастливый удел всегда врагам ненавистен,
       И непривычных богатств зависть не может снести.
В корм она всыпала яд и вдобавок еще примешала
       Лютой отравы, какой Цербера пенится пасть.
Так проглотил и дельфин ту пищу с ядом смертельным, -
       Он, появившийся в мир, чтобы народ свой кормить,
Он, твой приятель, рыбак, за столом твоим гость постоянный,
       Самый старательный друг даже в занятьях твоих,
Тот, что доходы, и ценз, и все твое состоянье
       Некогда все для тебя выловил с рыбой из вод.
Ты же, «Дельфин», о дитя знаменитое нашего моря,
       Даже ежели ты и не в Рагузе рожден,
Всё ж украшают тебя моего Иоанна творенья,
       В древние чуда у нас снова ты веру вернул.
Счастлив своей ты судьбой и быть не можешь славнее,
       Коль по заслугам тебе звездное небо дадут.

ФЛАВИИ

I
Тело твое удержать в объятьях бывает труднее,
Нежель Протея поймать в бездне морской глубины.
Только к твоим я устам прильнуть захочу поцелуем,
Каждый скользит поцелуй лишь по ланитам твоим.
Только грудей захочу испытать упругую твердость,
Груди терпеть не хотят прикосновений моих.
Лишь захочу удержать твою перебежчицу-шею,
Гибкая шея твоя вырвется мигом из рук.
Руки с надеждой хватают тебя, почти уже держат, -
Горе! — искусно из них ты вырываешься прочь.

II
О Флавилла, амброзия,
Ты — и счастье, и песнь моя!
Сотов меда гиметского
Ты и слаще, и лучше ты.
Превышаешь ты сладостью
Даже вина сладчайшие
Или гроздья, приманку пчел,
Или зрелые финики
Стройных пальм зеленеющих.

ДАМИАН БЕНЕША (ДАМИАН БЕНЕССИ)

(1477—1539)

МАРИНУ

Здрав, скажи, иль безумен, кто заменит
Свой котурн сапожком комедиантским?
Слишком мал сапожок и слишком низок, -
Как тут воздуха трагику набраться?
Все на свете свою имеет меру
И своим соответствует границам.
Малорослым не нужно длинной тоги
Или узких одежд широким бедрам, —
Дайте каждому, что ему подходит,
Так и гендекасиллабы годятся,
Если скромны они, не очень пышны,
Отвечают вполне своей задаче.
Должен быть их язык игрив и легок,
Чтобы их подавать на стол вторично.
Пусть не лезут туда, куда не надо. -
Как однажды Катулл сказал задетый:
«И тебя-то молва зовет красивой?
И тебя с нашей Лесбией сравнили?
О бессмысленный век, о век бездарный!»

АНТУАН ВРАНЧИЧ (АНТОН ВЕРАНЦИЙ)

(1504—1573)

ФАБЕРИНУ

Музы мои, Фаберин, на днях тебя оскорбили,
       И не считаюсь уже другом тебе дорогим.
Да, оскорбили. Но все ж нельзя упрекать мою волю:
       Честно питаю в душе ненависть я и любовь.
Сплетники делу виной, не сумевшие взвесить монету,
       Слухами был я смущен и заподозрил обман.
Тут в преступленье моем вины моей собственной больше,
       Так как оно родилось из побуждений моих.
Та же рука, что тогда за безумьем моим поспешила,
       В этом поступке своем кается горько теперь.
Так извини же меня: ведь тот вину искупает,
       Кто, преступленье сознав, сам его молит простить.

ЯКОБ ФЛАВИЙ ЭБОРЕНСИЙ (ДИДАК ПИРР)

(1517 — кон. XVI в.)

НА СМЕРТЬ МАВРА ВЕТРАНОВИЧА

Нимфы, лазурные нимфы, в глубоких пещерах Требинья
       Сестры наяды на дне горных прозрачных озер,
Эту кифару, и плектр, и свирель оглашавшие дали,
       Мавр на гибких ветвях ваших повесил древес.
Мавр с далеких вершин венчанного лаврами Пинда
       Первый привел к брегам древней Иллирии Муз.
О, поспешите к холму, где покоится старец, пусть ваша
       Песня раздастся, и ей будут потомки внимать.
Мавр, пока нерушимо Рагузы высятся стены,
       Славное будет звучать имя в столетьях твое.

ДОМИНИКУ АВРИЮ,
РЕКТОРУ ПАТАВИНСКОЙ ШКОЛЫ

Сходит туман, и уже возвратились Яна календы.
       Пусть же счастливо пройдут эти и месяц и год!
Новый несет серебро, и золото, и самоцветы,
       И червленицы настой дважды впитавшую шерсть.
Мы же с тобой издаем небольшую, короткую книжку.
       Хоть и нескромно, скажу: дело большое творим.
Ежели прелестью я не обманут этой работы,
       Жить она будет, доколь песни поэтов живут.
Будет жить этот труд, обретет себе славу в грядущем
       Аврий, и дело его будет хвалимо в веках.
Может быть, в этой хвале и меня как участника вспомнят, -
       Дали бы боги, чтоб день этот скорее пришел!