На главную страницу

ИГОРЬ ПОСТУПАЛЬСКИЙ

1907-1989

Начал печататься около 1925 года, позже публиковал стихи и статьи в литературно-художественных сборниках «Красной панорамы», выходивших в Ленинграде в 1928–1929 годах, в журнале «Резец» и других подобных ленинградских изданиях, (в те времена Поступальский жил именно там). Сборника оригинальных русских стихотворений так и не выпустил, хотя в различных архивах встречается его «самиздат» двадцатых годов – по меньшей мере первый и второй сборники выявлены. Много переводил украинских неоклассиков (во втором сборнике последний раздел из таких переводов и составлен). Помимо поэзии, известен как один из учеников К. Э. Циолковского. Поступальского считали скорее литературоведом, чем поэтом, хотя переводил он много и хорошо, – помещаемый ниже перевод из Рембо, в частности, появился в журнале «Красное студенчество» в 1931 году, в 1936 году эпизодически напечатался в книге Поля Валери «Избранное». В тридцатые публиковался в основном как переводчик с украинского, за что и поплатился: арестованный в ночь с 26 на 27 октября 1936 года (кстати – вместе с Владимиром Нарбутом) по делу «об украинском националистическом центре в Москве» он оказался в одном лагере с Осипом Мандельштамом. Семен Липкин пишет в воспоминаниях, что всю «группу» (В. Нарбута, П. Зенкевича, П. Шлеймана-Карабана, Б. Навроцого и самого Поступальского, которому приписывалась инициатива создания «группы») «посадили по доносу Бориса Турганова, тоже переводчика с украинского, между прочим, одного из персонажей знаменитой “Иванькиады” Войновича». [Правда, дочь Павла Зенкевича, Евгения Павловна, сообщает, что донос на всех написал «“литературный деятель” Валерий Тарсис» (1906-1983), герой скандальной высылки из СССР в 1966 году; подробнее см. “Русская жизнь”, 25 марта 2009 года], – есть данные, что имели место оба доноса. Поступальский побывал в лагере и ссылке, на пересылке «Вторая речка» под Владивостоком встречался с Осипом Мандельштамом (1938), с которым был знаком с начала тридцатых. После войны Поступальский все же оказался на свободе. Он активно включился в литературную деятельность; выпустил авторские книги переводов из Джозуэ Кардуччи (1950) и Леконта де Лиля (1960). Одна лишь издательская документация по изданию последней книги простирается с 1935 года по 1960 (лагерные годы во времена «оттепели» старались считать «эпизодом, замедлившим продвижение книги»); в папке мы находим отзывы, рецензии, редакционные заключения и следы творческой работы над книгой – Г. Шенгели, О. Румера, В. Нейштадта, Д. Бродского, Н. Балашова и десятков других людей, неизменно ценивших работу Поступальского очень высоко. Под его редакцией и часто в его переводе издавались не одни только украинцы (работу «для денег», которых у этого бессребреника отродясь не водилось, лучше не вспоминать): он подготовил к печати в «Литературных памятниках» издания Бодлера (1970), Эредиа (1973) и Рембо (1982), труды над Верленом и «полным Леконтом де Лилем», к которой он привлек не только С. В. Петрова и Вс. Рождественского, но куда меньше тогда известных М. Касаткина и М. Квятковскую, оборвала смерть. Правда, переводам Поступальского катастрофически не везло еще и в другом отношении: они регулярно подписывались в печати другими фамилиями: например, так случилось с переложениями из Максима Рыльского: впервые были они опубликованы в издании: «Альманах современной украинской литературы». Ред. И. С. Поступальский. – Л., 1930. В этом же издании – стихи М. Зерова в переводах Б. Лившица (а по «самиздатским» сборникам Поступальский известен нам еще и переводами из Павла Филипповича и Миколы Зерова – некоторые помещаем ниже). Иначе говоря, запрета на имя Зерова в 1930 году еще не было – но в 1990 году, в Киеве, в двухтомнике Зерова, эти переводы у Поступальского отняты и приписаны знаменитому неоклассику (без малейшей ссылки на первоиздание). Случалось, что переводы Поступальского из Горация (два всего, но ляп всегда ляп) подписывались именем Осипа Румера («Орел, хранитель молнии блещущей…» и «Хотел воспеть я брань и крушение…»). Близко знавшие его люди отзывались о нем как о чистейшем и образованнейшем человеке, и этому есть подтверждения среди документов: в РГАЛИ хранится, к примеру, письмо в защиту Георгия Шенгели, направленное им в редакцию «Нового мира», когда Иван Кашкин со своими ученицами затеяли травлю поэта. Помимо прочего, надо отметить, что Поступальский был билингвом – он писал стихи по-польски, в Польше его стихотворения изданы отдельной книгой “Wiersze” (1966).


КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК

(65 - 8 до н. э.)

* * *

Орел, хранитель молнии блещущей,
В пернатом царстве стал повелителем,
       Когда похитил Ганимеда,
                     Волю Юпитера выполняя.

Сначала юность, пылкость врожденная
Птенца толкнули к первому вылету;
       Потом учил его отваге
                     Ветер весенний, развеяв тучи

В лазурном небе; вскоре за овцами
Орленок начал алчно охотиться;
       А там - напал и на удава,
                     В жажде борьбы и поживы щедрой.

Косматый львенок, львицею вскормленный,
Едва завидит серну на пастбище,
       Стремится к жертве обреченной,
                     Острые зубы свирепо скаля!

Таким в Ретийских Альпах винделики
Узнали Друза... Странен обычай их
       Топорики носить с собою,
                     Словно у них амазонки - предки.

Откуда навык этот - неведомо,
Но весть правдива: лютых винделиков,
       Непобедимых в дни былые,
                     Юный воитель разбил в сраженье!

Ясна им стала мощь добродетели,
Возросшей в доме, ларами взысканном;
       И ясен смысл заботы отчей
                     Августа о молодых Неронах!

Отважны только отпрыски смелого;
Быки и кони все от родителей
       Наследуют; смиренный голубь
                     Не вырастает в гнезде орлином.

Ученье - помощь силе наследственной,
Душа мужает при воспитании;
       Но если кто прельщен пороком -
                     Все благородное в нем погибнет.

Чем Рим обязан роду Неронову,
Метавр об этом знает: у вод его
       Смерть Гасдрубал нашел... Для римлян
                     Солнце впервые в тот день блеснуло.

Улыбке славы сумрачный Лациум
Тогда поверил: долго Италией
       Пуниец шел, как пламень чащей,
                     Как ураган Сицилийским морем.

И мир услышал речь Ганнибалову:
"Мы - стадо ланей, волчья добыча мы!
       Не в битве, только в отступленье
                     Будем отныне искать триумфа.

О люд троянский, после пожарища
Проплывший смело море Этрусское,
       Чтоб дети, старцы и пенаты
                     Мир обрели под авзонским небом,

Ты впрямь подобен дубу алгидскому,
Который в страшный час, под ударами
       Секир, судьбе не покоряясь,
                     Твердостью спорит с самим железом!

И даже Гидра многоголовая
Смущала меньше взоры Геракловы!
       Подобных чудищ не бывало
                     В дебрях Колхиды и в древних Фивах!

Врага утопишь - выплывет в ярости,
Низринешь наземь - он победителя,
       Восстав, повергнет. Скорбным вдовам
                     Памятна громкая битва будет!

Не слать отныне мне карфагенянам
Посланцев пышных: рушатся, рушатся
       Надежды! Гибель Гасдрубала
                     Нам предвещает позор великий.

Увы, всесильны воины Клавдиев!
Им сам Юпитер грозный сопутствует:
       Решенья, принятые мудро,
                     Оберегают их в трудных войнах".

* * *

Хотел воспеть я брань и крушение
Держав, но лира грянула Фебова,
       Чтоб робкий парус не боролся
                     С морем Тирренским. В твой век, о Цезарь,

Тучнеют нивы, солнцем согретые,
Знамена дремлют в храме Юпитера,
       Забыв парфянский плен позорный;
                     Долго пустевший приют Квирина -

Святыня снова! Ты обуздать сумел
Рукой железной зло своеволия;
       Изгнав навеки преступленья,
                     Ты возвратил нам былую доблесть.

Она когда-то мощь италийскую -
Латинов имя - грозно прославила
       В безмерном мире: от восхода
                     До гесперийской закатной грани!

Ты наш защитник, Цезарь! Ни гибельной
Войны гражданской ужас не страшен нам,
       Ни гнев, кующий меч, чтоб распрю
                     Города с городом вызвать снова!

Твоим законам, Август, покорствуют
Дуная воду пьющие варвары -
       И гет, и сер, и парф лукавый,
                     И порожденные Доном скифы.

А мы, ликуя в будни и праздники,
Дары вкушаем доброго Либера
       В кругу детей и жен любимых,
                     Не забывая богам молиться.

А мы, как наши пращуры, песнями
Под флейту славим доблесть и праведность
       Мужей троянских, и Анхиза
                     С отпрыском дивным благой Венеры.

ШАРЛЬ ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ

(1818-1894)

ПОЛДЕНЬ

Вот Полдень, летний царь, простерся по долине,
с небесной синевы спадая серебром.
Всё немо. Воздух жжет и пышет, как в пустыне;
земля покоится в покрове огневом.

Пространство велико, нет тени над полями,
и от жары иссох родник, поилец стад;
далекие леса с их темными краями,
невозмутимые, в тиши глубокой спят.

Бескрайные хлеба, как море золотое,
развернуты в дали, где сон и тишина;
как дети тихие святой земли, в покое
пьют кубок солнечный они одни до дна.

Лишь иногда, как вздох их душ в изнеможенье,
колосьев тяжких грудь в беседе чуть живой
величественное, неспешное волненье
пробудит и мертвит за пыльною чертой.

И белые быки за жвачкою ленивой
поблизости лежат, не зная, где беда,
глазами вялыми следя неторопливо
сон внутренний, тот сон, что тянется всегда.

Когда, о человек, с весельем иль кручиной
ты в Полдень шествуешь в сияющих полях –
беги! Жжет солнца луч, в природе всё пустынно,
ничто здесь не живет ни в счастье, ни в скорбях.

Но если, грусть и смех познав поочередно
и мир волнения презрев уже навек,
захочешь, утомясь, прощать и клясть бесплодно,
изведать до конца угрюмость высших нег –

приди! Тут солнца речь звучит верховным благом;
огню лучей предай всё существо свое –
и к низким городам вернись неспешным шагом
ты, окунувшийся семь раз в Небытие.

СЛЕЗЫ МЕДВЕДЯ

Владыка Рун сошел с холмов страны далекой.
Покуда слушал он седого моря вой,
медведя рев и плач березы одинокой,
пылали волосы его во мгле дневной.

Бессмертный Скальд спросил: "Что ропщешь ты мятежно,
о море темное? Береза, с высоты
зачем ты слезы льешь? Зверь в шкуре белоснежной,
с утра до вечера зачем томишься ты?"

"Владыка Рун! – в ответ ему сказало древо,
при ветре задрожав от кроны до корней, –
ни разу не пришлось мне любоваться девой
под взглядом любящим того, кто мил и ей".

"Владыка Рун! – ему в ответ сказало море, –
не знала летних чар ни разу грудь моя,
я порождаю страх и гибель в вечном споре,
но, солнцу радуясь, вовек не пело я".

"Владыка Рун! – медведь ответил, шерсть щетиня, –
охотник яростный, я впроголодь живу;
зачем не агнец я счастливый на равнине,
жующий не спеша душистую траву?"

И арфу поднял Скальд бессмертный, и святая
песнь сорвала зимы девятую печать,
береза вздрогнула, в лучах росой сверкая,
смех звонкий обежал седого моря гладь.

Встал на дыбы медведь огромный в восхищенье,
кровавоглазый зверь узнал любовь земли,
и слезы в два ручья – знак нежного томленья –
по меху белому, алея, потекли.

ПОЛЯРНЫЙ ПЕЙЗАЖ

Вот мир безжизненный, морской подобный пене,
край, где свои лучи сполох полярный льет
на пики горные, на вечный снег и лед,
на восходящие до облаков ступени.

Как стоны из могил, как гробовые пени,
невнятный звук порой в безмолвии растет –
рыданье, хохот, смех иль голос непогод,
зловещий вой ветров в их непрерывной смене.

На сумрачной скале, что мерно точат волны,
седые божества, суровы и безмолвны,
в тумане, бледные, сидят в угрюмых снах.

А исполинские медведи, став белее
от белизны снегов, покачивая шеи,
как эпилептики, валяются на льдах.

АРТЮР РЕМБО

(1854-1891)

ЗЛО

Тогда как красные плевки больших орудий
Весь летний день свистят под небом голубым,
Пестромундирные бегут полками люди
В огонь, а их король дарит насмешку им;

Тогда как действует неистовая мялка,
Сто тысяч человек сгребая в груду тел,
- Бедняги, на траве простертые вповалку,
О, твой, природа, труд, святейшее из дел! -

Есть Бог, что радостно на алтарях узорных
Вдыхает золотых курильниц фимиам;
В баюканье осанн он предается снам

И пробуждается, когда в наколках черных
Приходят матери и в плаче, и в тоске
Дают ему медяк, хранившийся в платке.

ПОЛЬ ВАЛЕРИ

(1871-1945)

УТРАЧЕННОЕ ВИНО

В зыбь Океана пролил я
(Под небом, что забыл дорогой)
На днях, в счет жертв небытия,
Бесценного вина немного…

Кто ждал погибели напитка?
Судьбу ль я слушаюсь давно,
Иль озабочен сердца пыткой,
О крови грезя, лил вино?

Его прозрачность, после розы,
Струившей дымные наркозы,
Взял моря чистого провал…

Вино исчезло в пьяных волнах!
Я в горьком воздухе узнал
Прыжки фигур, значенья полных…

ГРАНАТЫ

В гранатах твердых, полувскрытых,
К избытку зерен я влеком,
И, мнится, вижу лбов маститых
И властных отстветы кругом!

И если солнца, вам и ныне
Приятные, плоды равнин,
Велят вам, мучимым гордыней,
Перегородок сжать рубин,

И золото коры сухое
Вдруг лопнет с силою, от зноя,
На геммы красные, как сок, -

Разрыв, блистательно-случайный,
Мечты души уводит в срок
К своей архитектуре тайной.

ДЖОЗУЭ КАРДУЧЧИ

(1835-1907)

* * *

Медленно снежные хлопья падают с хмурого неба,
улицы словно мертвы - гомон живущих умолк.

Криков торговцев не слышно, замер и стук экипажей,
песен веселых любви тоже нигде не слыхать.

С башни высокой плывут над городом сиплые звуки
бьющих часов - стонет мир, людям неведомый днем.

В окна стучатся крылами птицы. То - добрые духи
здесь, на примолкшей земле, ищут меня и зовут.

Скоро уже, дорогие (тише, упрямое сердце!),
в вечную тишь я сойду в тьме гробовой отдохнуть.

МИКОЛА ЗЕРОВ

(1890–1937)

ОВИДИЙ
          Suppositum stellis numquam tangentibus aequor…
             Ovid, Trist, III, 10, 4

О братство давних дней! О славная корона!
Откликнись же хоть раз на жалобы Назона,
Седого, дряхлого, забытого в стране,
Где круглый год ветра, да тучи в вышине,
Да моря тяжкий рев, да варварская стужа…
Убогий, дикий край! Весною грязь и лужи,
А летом только степь. Ни дремлющих садов,
Ни виноградников, ни золота хлебов,
А там морозы вновь, и небо мглой закрыто,
И вот скрипят возы, по льдинам бьют копыта,
Врывается Сармат и всё крушит окрай,
И пленных толпами уводит за Дунай.

АРИСТАРХ

В столице мировой, на торжище идей,
В музеях, портиках и тишине аллей,
Александрийских муз пустое поколенье,
Поэтов рой гудел средь праздности и лени.
Они следили шаг литературных мод.
Сплетали для владык венки бесславных од
И грызлись меж собой при каждой новой встрече.
Но угол был один, куда пустые речи
Не смели проникать: спокойный кабинет,
Где мудрый Аристарх, филолог и эстет
Для будущих веков – на смех крикливой моде
Зарылся в вечный текст Гомеровых рапсодий.

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

(1895-1964)

* * *

Когда качнутся гребни бригантины
       На гребнях вод,
От девушки страны пустынной
       Моряк идет.

Взовьется парус, крикнет птица,
       К волне припав,
Тогда слезой осеребрится
       Ее рукав.

Есть край иной, другие травы,
       Есть вольный свет.
Подарит им он свой кудрявый
       Простой привет.

И девушка другая кинет
       Канат во мгле,
Когда причалят бригантины
       К чужой земле.

КИТАЕВ

Он рукавом развеял тучи,
Поднявшись волнами вершин.
Китаев сладкий и могучий,
Благоуханный сельный крин.

Сквозь запах ладана тяжелый,
Сквозь мрак свечи и клобука,
Как взоры грешницы веселой,
Смеются годы и века.

Пусть, полный плача и обиды,
Несется колокольный зык,
Пусть у Евстафия Планиды
Окаменел суровый лик,

Пусть богомольцы неустанны
У перепуганных икон,
Пусть предрекает Первозванный
Царей, господ, венец и трон, -

Уже с клюкою пилигрима
В другие села и сады
Направлен шаг неутомимый
Григория Сковороды.