На главную страницу

ВЛАДИМИР МАРКОВ

1920, Петроград – 2013, Брентвуд, США

Начало биографии этого всемирно известно ученого, литературоведа, лингвиста – и, пожалуй, лишь в последнюю очередь именно поэта, тщательно скрыто. Но кое-что можно узнать из косвенных источников в частности, из обширного некролога, который посвятила Маркову поэтесса Валентина Синкевич: «Расстрелян был не только его отец, но и раскулаченный дед. Марков учился в Ленинградском государственном университете (факультет германских языков и литератур). В 1941 году он пошел добровольцем в ополчение и тяжелораненым попал в плен. Во вступительной статье к юбилейной книге сказано, что он выжил благодаря профессиональному уходу за ним русского врача Годунова, работавшего в госпитале. Можно предположить, что попал он в этот госпиталь потому, что знал немецкий (на факультете германских языков, наверное, преподаватели были хорошие). А к говорящим по-немецки «унтерменшам», даже военнопленным, отношение, конечно же, было менее зверским. После освобождения из лагеря для военнопленных, Марков жил в Peгенсбурге в дипийском лагере. Там он женился на бывшей известной актрисе «Александринки» Лидии Яковлевой, с которой прожил всю жизнь (детей у четы не было). Там же, с издания крошечного «дипийского» поэтического сборника «Стихи» (1947), началась его серьезная литературная деятельность. В 1949 году, со статусом ди-пи, Марковы иммигрировали в США. Их спонсор – лютеранская церковь – нашла Владимиру Федоровичу работу на калифорнийской плантации, где он вместе с мексиканцами около года собирал лимоны. И попутно писал статьи и очерки».
Последняя фраза Синкевич особенно важна: собственно стихи Марков писать почти перестал (и уж подавно не переводил: в его подборке можно найти очень редкий образец поэтического перевода 1940-х годов: стихотворение Вольфрама Брукмайера, поэта из числа яростных национал-социалистов, погибшего в последние дни войны в 1945 году в звании майора и чьи произведения в советской оккупационной зоне оказались в списках запрещенной литературы. Германист Марков почти наверняка понимал – кого он переводит. Но для него всегда творчество стояло выше личности автора; в работе «Стихи русских прозаиков», уже в США, он умудрился найти и предъявить читателям действительно хорошее стихотворение Максима Горького. Официально в США Марков считался специалистом по творчеству Велимира Хлебникова, однако значение его для русского литературоведения много шире: : литература исследовалась им под совершенно неординарным ракурсом, без его коллекции «русских одностроков», без его «Центифолии» (100 стихотворений ста поэтов) мы не знали бы обо многом, что лежало у нас перед глазами, но было для нас «слепым пятном». Маркова – именно как поэта – высоко ценили Георгий Иванов, Нина Берберова, Георгий Адамович, Юрий Иваск и многие другие, чьему вкусу можно доверять. Не любил его стихи собственный научный руководитель – Глеб Струве. Но мировая известность Маркова-ученого все равно не дает по сей день никому здраво отнестись к его оригинальному творчеству. Его опыты в области поэтического перевода просто остались незамеченными.




РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

(1875—1926)
ОСЕНЬ

Довольно лета, Господи. Прикрой
Садовый циферблат Твоею тенью
И распусти по склонам ветров рой.

Да будет волею твоей дано
Листве налиться спелыми плодами,
Перегони последними лучами
Их сладкий сок в тяжелое вино.

Кто без жилья – уж поздно строить дом
Кто одинок – тому им оставаться,
Читать за полночь, в письмах изливаться
И долго со встревоженным лицом
Бродить в аллее, где листы кружатся.



ВОЛЬФРАМ БРОКМАЙЕР

(1903–1945)

НОЧНОЙ ЧАС

На счастье Орион взмахнул дугою,
У дома притаилась ночь в листве,
Корабль луны в окне перед тобою,
Как сладкий груз, его сгибает свет.

Как камни, как трава, молчим мы двое,
Прислушиваясь, что внутри у нас:
Мы ждем, чтоб поменялась явь с мечтою.
Поднялся ветер. Темною листвою
Шумят деревья. Бог придет сейчас.



ДАГМАР НИК

(р. 1926)

* * *

Дальше, дальше. Крик ребенка вдруг
Пусть. Ему не выжить. Как на сцене,
Через силу зашатались стены
На ветру.

Кто-то прикасается рукой,
И дрожит, и тянет прочь куда-то,
Как бумаги лист, лицо измято,
Кто такой?

Вероятно и в твоих краях
Тот же ужас, что разлит по свету?
Все погибло, жизни тоже нету.
Только страх.