На главную страницу

ХАНОХ ДАШЕВСКИЙ

р. 1948, Рига

Учился в Латвийском университете. Специальность (кондиционирование и вентиляция) с литературой никак не связана. Зато связан с литературой опыт активной работы в литературно-художественном подпольном еврейском семинаре «Рижские чтения по иудаике (70-80 г.г. прошлого века), где и начал заниматься поэтическим переводом. А продолжил в Израиле, где живет с 1988 г.


ИММАНУИЛ БЕН-ДАВИД ФРАНСИС

(1630-1700)

* * *

Вся прелесть щедрых ласк, весь пыл томленья –
в сиянье кос прекрасной этой лани!
Там скрыта волчья яма, там в капкане
в неё влюблённых сонм – и нет спасенья.

И снег её груди, и жар горенья
бушуют вместе в знойном урагане;
кто видел иней, и под ним в тумане
огонь, палящий всех без снисхожденья?!

Из глаз её невидимой стрелою
сердца пронзает страсть, как враг из лука,
и стягивает их двойной петлёю.

И потому, друзья, вот вам наука:
не устремляйтесь за её косою –
там ждёт вас сеть, а в ней огонь и мука.


ЭФРАИМ ЛУЦАТТО

(1729-1792)

ГОЛОС ЖЕНИХА

О Хана, лань моя, ты воплощенье
всех девичьих достоинств. Видит каждый:
созрела ты для ласк любви, и жажды
родник твой обещает утоленье.

Лук красоты ты держишь в натяженье.
В глазах колчаны стрел. Стреляй однажды.
Спрячь под вуаль лицо, не целься дважды.
Ведь на тебя смотреть — изнеможенье.

Ты мне в одно мгновение раскрыла
великолепье, негу, блеск и чудо –
и обрекла на страсть и покорила.

Ты взглядом искры высекаешь всюду,
и там, где искры света ты дарила –
огонь любви начнёт пылать оттуда.


МОРДЕХАЙ ЦВИ МАНЭ

(1859-1886)

РОЗА

Как блещешь ты, роза, весенней красою!
Полны твои вены рубином багряным.
То плачешь, сверкая вечерней росою,
то взором сияющим льнёшь к моим ранам.

Цвет белый, цвет жёлтый – всю гамму цветенья
ты в завязи прячешь, и ждёшь, что природа,
тебе аромат подарив от рожденья,
добавит к нему запах дикого мёда.

И с тихим жужжаньем пчела золотая
украсить тебя блеском крыльев стремится.
Пьёт сладкий твой сок, над тобою витая,
и ты оживаешь, вспорхнув словно птица.


ХАИМ НАХМАН БЯЛИК

(1873-1934)

СЛЕЗА

Не сгинуть так быстро слезе моей кровной –
я эту слезу из души добываю,
и в муках рожденья, сквозь скрежет зубовный,
последним усильем из глаз вырываю.

Один я, один этой ночью бессонной,
к их чёрствым сердцам со словами укора;
страдаю от боли, шепчу иступлённо:
народ погибающий...племя позора...

И дни и недели слезу очищая,
скоблю её в сердце до слоя седьмого;
и высохшим сердце моё оставляя,
слеза вместо крови пролиться готова.

И эту слезу выжимаю я в муке,
увидев весь срам глухоты их постылой:
Проклятие вам, ибо есть у вас руки,
и можете с горем померяться силой!

Верны мои слёзы, сам Бог это знает,
весь сгусток страданья те слёзы вместили;
и с каждой слезою,что глаз мой роняет,
частицу души хороню я в могиле.

Но есть у меня и слеза роковая,
что выросла в сердце из гнева и боли;
не спит и не дремлет она, разрывая
отчаяньем душу: где помощь?! Доколе?!

Как гной на костях – в моём прячется теле,
как тайный мой грех – не даёт мне покоя;
смущает мой день, гонит сон от постели,
как смертная тень – всюду рядом со мною.

И всё же я верю: пророк ещё встанет,
он землю слезою великой омоет,
и громом рыданье небесное грянет,
и мир содрогнётся, и в ужасе взвоет.


ШАУЛ ЧЕРНИХОВСКИЙ

(1875-1943)

ДОЧЬ РАББИ

Дочь рабби


Гуляет казацкое войско — погром
для города Дубно не внове;
нагрянули тучей, прошли, словно гром,
походные торбы набили добром —
пьяны от вина и от крови.
«Эй, крали! — зовут, — подходите! У нас
подарок найдётся для каждой из вас!»

С добычей богатой ещё со вчера
телеги стоят на майдане.
Там атлас и бархат, а рядом гора
субботних подсвечников из серебра,
и жемчуг и разные ткани.
Там гогот весёлый царит над толпой,
но где атаман, атаман молодой?

Такая добыча ему не нужна —
шёлк плеч её девичьих нужен,
атласные груди, лица белизна,
и брови, как бархат, и глаз глубина,
и зубы белее жемчужин.
Пьянят, как заморские вина,
уста этой дочки раввина.

Она в своей комнате, страх затая,
глядит на кафтан атамана:
«К тебе прикипел я, красотка моя,
с той самой поры, как холопом был я
в имении здешнего пана!
Я мчался сюда, не жалея коней,
чтоб стала ты, краля, женою моей!

Не зря пощадил я твою красоту.
Вон там, на пригорке, над гаем,
лишь губы твои прикоснутся к кресту,
наброшу тебе я на косы фату,
и свадьбу с тобою сыграем.
Наденешь шелка, золотую парчу:
наряд подвенечный твой... Так я хочу!»

Бледнеет дочь рабби, но голос звучит:
«Я стала вчера сиротою.
Как буду с тобой, если сердце кричит?
Зарезана мать, и отец мой молчит,
с разбитой лежит головою.
Не жди, что в одеждах пройду золотых
по трупам растерзанных братьев моих!» —

«Ну что же, как знаешь,» — и парень встаёт,
стремительно к девушке прянув —
«Подумай ещё! Мы уходим в поход
на Умань — туда польский гетман ведёт
стреляющих метко уланов.
И если не встретится пуля со мной,
клянусь тебе — станешь моею женой!» —

«Коль так, то смелее садись на коня,
и мчись, изготовившись к бою.
От пуль заклинание есть у меня.
Хочу, чтобы жизнь твою в битве храня,
всегда оно было с тобою.
Смеёшься? Не веришь? Попробуй! Узнай!
Прицелься в меня, и не бойся! Стреляй!»

И взял атаман пистолет — а на нём
серебряной вязи узоры.
В стволе его пуля, разит он огнём, —
и встала дочь рабби в проёме дверном,
мезузу(1) ища для опоры.
И выстрел, и грохот — как будто рука
скользнула нечаянно у казака...

Её на постель положил атаман,
и глядя на мёртвое тело,
подумал: «Что было здесь? Чары? Дурман?
Она говорила, что есть талисман,
но, видно, лишь смерти хотела.»
И слёз не скрывая, шагнул за порог...
Что в сердце еврейки — то знает лишь Бог.


*мезуза - футляр с молитвенным текстом, прикрепляемый к внешнему косяку двери.


ЯКОВ ФИХМАН

(1881-1958)

ШУЛАМИТ

Ты – Шуламит. Голубкою порхая,
ты среди лоз забыта, и в тоске,
душистый мёд ночных вершин вдыхая,
ты друга ищешь в каждом уголке.

Горит твой гнев на братьев, не стихая,
ведь посмеялись, скрывшись вдалеке;
и красота твоя, как меч сверкая,
мир в сердце ранит. Он в твоей руке.

День опалил твой лик, созрела мгла
в тени твоих грудей, и ночь легла,
и пряный аромат в саду расцвёл.

Как до сих пор не встретился с тобой
в горах твой друг! Ведь зов весенний твой
всю землю Иудеи обошёл!


ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКА

(1898-1936)

АДАМ

Где древа крови ствол багровой кроной
венчает утра схватки родовые-
там на окне узоры костяные,
и крик- стеклом по ране обнажённой.

А между тем стремится свет бессонный
на рубежи забвенья ледяные,
и заставляет течь ручьи живые
в туман прохлады яблочно-зелёной.

Адам из глины бредит в лихорадке
о мальчике, что надувая щёки,
галопом скачет на резной лошадке.

Другой Адам же, сумрачно-далёкий,
камней пустыни видит отпечатки,
и мальчика из света в лунном оке.


ПРОСЬБА О ПИСЬМЕ

Любовь, как смерть, как зов из недр страданья,
всё тщетно жду, пока пришлёшь хоть слово,
хоть каплю влаги для цветка больного,
чей стебель вянет в муках ожиданья.

Но вечен воздух. Камень без дыханья
не может видеть мрака рокового.
Не хочет сердце наслаждаться снова
холодным мёдом лунного сиянья.

И в битве, где голубку тигр терзает,
там кровь моя из вскрытых вен струится,
и листья лилий в траур одевает.

Так дай словам в моё безумье влиться,
или оставь в ночи, что навевает
мне сон души, в котором тьма роится.