На главную страницу

ВЛАДИМИР ЕРЁМЕНКО

1949, Москва - 1993, Москва

Безвременно ушедший поэт, автор нескольких книг, всю жизнь работавший на износ и не всегда в правильном направлении - время его краткой жизни уходило на переводы народного эпоса, вообще-то в русском переводе уже имевшегося, на второстепенных грузинских поэтов, - лишь в конце жизни Ерёменко стал находить себя как поэт-переводчик, взявшись за запрещенного при советской власти Григола Робакидзе, а на тумбочке в больничной палате, где Ерёменко умер, остались лежать последние, с трудом доведенные до чистовика стихотворения - переводы из еще недавно запретного Чеслава Милоша. Составитель благодарит вдову поэта за предоставленные материалы.


ЧЕСЛАВ МИЛОШ

(1911-2004)

ЗОИЛЫ

Жужжа на тошном торжище, в котором
Тоска шуршит журнальными листами,
Гневясь, как только, несогласный с вами,
Мир вспыхнет розой, брызнет метеором,

Живите. Но во что бы то ни стало
И дряблый ваш полет, и гуд, и скуку
Поэт-насмешник, доверяя звуку,
Запрячет в лоно точного кристалла.

Рай дрозофил в янтарной сердцевине,
Где разочарованье в каждой мине.
Как бы в молитве сложенные лапки.

Кривые хоботки, мордашки, фрачки
Блеснут на миг картиной вечной спячки,
Добытые из сундука прабабки.

ГРИГОЛ РОБАКИДЗЕ

(1884-1962)

СОБСТВЕННЫЙ ТОСТ

Отчего зевает разум,
Кислый сплин ли пал на веки?
Или тешит слух рассказом
Тот, кто только что из Мекки?
Взор зовущий мне послали,
Сотворенный на обмане...
Не очнусь в его подвале,
Омрачится Пиросмани.
Грудь Менады чту, как меру.
Мойра глянет - и немеем.
Да простят меня: Гетеру
Ныне предпочту обеим.
Жаль, безумцы изобильны,
Небезумные случайны.
Счесть безумие бессильны
Те, кому вверяют тайны.
Саакадзе с Иоанном
Ждут подать мне чашу яда,
Имерети - стать туманом
Погребального обряда.
Если конь мой под рукою
Для безумной скачки ожил,
К Богу возоплю с тоскою,
Попрошу, чтобы стреножил.
В сердце - свет. Ни капли мрака.
Рядом братья. Смотрят смело.
Всё же убоюсь, однако,
"Вздор", - сказать про Сакартвело.

СБОР ВИНОГРАДА

В ложе давильни - сдавленный норов.
Сонм виноградин смятых и новых.
Голени полных хмелем танцоров
В теплых потеках ало-багровых.

Прутья корзины. В сумраке рваном
Зрак винограда, брошенный плакать.
Днищем черпалки с черным изъяном
Дети взрывают сладкую мякоть.

Грозди-рубины жемчугом шиты.
Строй тростниковый тихо змеится.
Трепетных листьев своды и плиты...
В тесной прохладе голос томится.

Слышу: "Моя ты. Что же ты, что ты?!"
Тает дыханье в шорохе зноя.
Звук поцелуя. Зовы, как соты:
"Чья же я, милый, чья же еще я?"

ГАЛАКТИОН ТАБИДЗЕ

(1892-1959)

В ОЖИДАНИИ НЕПОГОДЫ

Старый тополь, ревнитель весталок,
Разглядел раскрутившийся локон.
Мрак протаял метелью фиалок
И насытил молчание окон.

Виноградины с алым изъяном
Обливает налет перламутра.
И ширазским орнаментом пьяным
Проступает рождение утра.

Я люблю украшать твои пряди
Водопадом лозы виноградной.
Только дней, растворенных в прохладе,
Не оплакать слезою отрадной.

Тяжелее полуночной думы
Эти гроздья в сиреневом дыме.
Не вернется садовник угрюмый,
И не станут плоды молодыми.

У твоей доброты, недотрога,
Голубая душа серафима!
Не она ли, бледна и убога,
Надо мною витает незримо?

Этот полог осенней порою
Не спасет ни скитальца, ни друга.
Клочья блеклые в небе зароют
Ветер-норов и ворон-ворюга.

Тусклый вой в леденящих накрапах
Возникает из дальнего гула.
Прежних весен волнующий запах
Вслед за мыслью плутает сутуло.

Но уже остриями заката
Глубину облаков пронизало!
И печаль, охватившая плато,
Овладела глазами марала.

ОФОРТ

Мчатся кони в сверкающих шорах,
Раздувая снегов покрывало.
Схороненная в этих просторах,
Не моя ли душа бушевала?

Ослепила косящим сверканьем
И уходит в пределы иные.
Только слива цветением ранним
Раздает сновиденья немые.

Дали мертвые, мрамор бесплодный.
Белый саван касается краем.
Всадник скован равниной холодной
И молчит, тишиною терзаем.

Постигай! Тишина незабвенна.
Пусть во времени чужд и свободен.
Нет иного простора и плена.
Этот снег - моя родина родин.

ИМАНТ ЗИЕДОНИС

(р. 1933)

* * *

Отказ, друзья, отказ. Что в этой вести?
Медлит ручей. Но тянет морская гладь.
Здесь, где пасутся бабочки с ветром вместе,
Многого слишком, выходит, надо желать.

Не объять всего, да, видно, надо стремиться
. Промахнулся, переболей и скажи: "Не смог".
Почему-то слева, там, где радость гнездится,
Вместо нее ворочается тяжелый комок.

Сорванный лист, парящий, как опахало,
Хоть назад к вершине тебе уже нет пути,
А вот увидел тебя - и легко мне стало:
Ты не зря в себе свободу несешь, лети.

О мы, мерцающая горсть праха,
Тающая, лишь подует ветер слепой,
Безголосая моя, маленькая серая птаха,
Ощущающая вечность перед собой.

Пусть, покуда жив и стою в тишине холодной,
О друзья мои, ушедшие в царство глин,
Здесь, под ясенями, я останусь один,
Признательный, отрешившийся и свободный.