На главную страницу

ВЛАДИМИР РОГОВ

1930 – 2000, Москва

В детстве жил за границей (в Китае). Дебютировал в печати в 1951 году. Первые поэтические опыты Рогова были одобрены Михаилом Лозинским. Своими литературными учителями Рогов считал И. Кашкина и С. Шервинского, но в еще большей мере – Валерия Брюсова. Большинство поэтических переводов Рогова было опубликовано на страницах БВЛ. Предлагаемые читателю стихотворения почти все публикуются впервые (сведения предоставлены В. Роговым, лишь на такую "врезку" для "Строф века–2" он был согласен, а когда книга вышла, то был в бешенстве от того, что у меня "мало Кашкина" и в давно забытом споре Кашкина с Шенгели я откровенно занял сторону Шенгели). 
Среди моих литературных друзей и знакомых Рогов отличался, пожалуй, самым невыносимым характером, мы ссорились и мирились (всегда – и то, и другое, – по его инициативе). Как переводчик в английской поэзии он во многом был первопроходцем – но бедность его поэтической техники, особенно рифмы, меня всегда смущала. Бывали исключения (вроде "Баллады о буйабесе" Теккерея), но лишь в последнее десятилетие жизни Рогов, некогда отличный чтец, полностью лишившийся голоса, вдруг показал (именно показал – говорить он уже не мог) мне тетрадь со своими переводами с французского. Они были и пластичны, и техничны, и вообще хороши. Я что-то сказал. "Ошибся призванием..." – проартикулировал Рогов. 
Словом, я завидую тем, кто сможет общаться с переводами Рогова, не вспоминая при этом его самого. Век-волк (а совсем не волкодав) проглотил этого человека без остатка.


ДЖЕФФРИ ЧОСЕР

(ок. 1343-1400)

БЛАГОРОДСТВО: НРАВОУЧИТЕЛЬНАЯ БАЛЛАДА ШОСЬЕ

Первейший признак благородства в том,
Что только тот исполниться им годен,
Кто служит правде сердцем и умом,
Кто чист, кому гнусны соблазны своден,
Кому грехи мерзей любых уродин, –
А без того он низмен и смешон,
Будь венчан митрой иль короной он.

Род человеческий в былом благом
Был трезв, правдив, благочестив, свободен,
Отменно честен, поглощен трудом,
Ему любой порок был неугоден,
А к благородству без того бесплоден
Порыв – будь муж богатством наделен,
Будь венчан митрой иль короной он.

Но по наследству не передаем
Сей дар – зато порок богатству сроден,
Чему примеры многие найдем;
Порой наследник с пращуром не сходен
(Ведь "родовит" не значит "благороден"),
И зрим, что благородства он лишен,
Будь венчан митрой иль короной он.

ТОМАС УАЙЕТ

(1503?-1542)

* * *

Я есмь, что я есмь, и пребуду таков,
Но от взоров чужих меня застит покров.
В зле, в добре, на свободе, под гнетом оков
Я есмь, что я есмь, и пребуду таков.

Душа у меня не сгорает в жару,
Честную в жизни веду я игру.
Судите меня – на рожон я не пру,
Но я есмь, что я есмь, и таким я умру.

Не вдаваясь в веселость или в тугу,
И горя, и счастья равно я бегу.
Они не отыщут во мне слугу –
Я есмь, что я есмь, быть иным не могу.

Иные разно в своем суде
Толкуют о радости и о беде.
Фальши много – так страсти держу я в узде,
И я есмь, что я есмь, всегда и везде.

И ежели нынче в упадке суд,
Без изъятий пусть все приговоры несут,
Приму я любой, как бы ни был он крут,
Ведь я есмь, что я есмь, хоть меня проклянут.

Тем, кто судит по совести – милость Творца,
И пусть покарает он подлеца;
Так судите по чести, не пряча лица –
Я же есмь, что я есмь, и таков до конца.

От тех, кто коварен, отречься спешу,
Зане клеветою отнюдь не грешу,
И милости я у таких не прошу:
Я есмь, что я есмь, и так я пишу.

Молю я о тех, кто прочтет сей стих,
Верить правдивости слов простых;
Вовеки я риз не меняю моих,
И я есмь, что я есмь, в переменах любых.

Но, исполнены благом вы или злом,
Прежними будьте в сужденье своем:
Не больше вам ведомо, чем в былом,
И я есмь, что я есмь, при исходе любом.

Не отрекусь я от сказанных слов,
Но тем, кто меня осудить готов,
Я отвечу, как видно из сих стихов:
Я есмь, что я есмь, и пребуду таков.

УИЛЬЯМ МЕЙКПИС ТЕККЕРЕЙ

(1811-1863)

БАЛЛАДА О БУЙАБЕСЕ

На улице, в Париже славной,
Стоит известный ресторан;
Зовется улица издавна
Поднесь Rue Neuve des Petits Champs*.
Хоть заведенье небогато,
Готовят в нем деликатес –
Там часто я бывал когда-то
И ел отменный буйабес.

Прекраснейшее это блюдо,
Я в том присягу дать готов:
В одной кастрюле – ну и чудо ! –
Найдете рыбу всех сортов,
Обилье перца, лука, мидий, –
Тут Гринич сам теряет вес! –
Все это в самом лучшем виде
И составляет буйабес.

Да, в нем венец чревоугодий!
Пора философам давно,
Любя прекрасное в природе,
Ценить и яства и вино.
Какой монах найдет несносным
Меню предписанных трапез,
[Когда] по дням исконно постным
Вкушать бы мог он буйабес?

Не изменилась обстановка:
Все та же вывеска, фонарь,
И улыбается торговка,
Вскрывая устрицы, как встарь.
А что Терре? Он ухмылялся,
Гримасничал, как юркий бес,
И, подлетев к столу, справлялся,
Гостям по вкусу ль буйабес.

Мы входим. Тот же зал пред нами.
"А как мосье Терре, гарсон?"
Он говорит, пожав плечами:
"Давным-давно скончался он".
"Так кончились его печали –
Да внидет в царствие небес..."
"А что б вы кушать пожелали?"
"А все ли варят буйабес?"

"Mais oui, monsieur! – Он скор с ответом –
Voule-vous boire, monsieur? Quel vin?"**
"Что лучше?" – "Помогу советом:
С печатью желтой шамбертен".
...Да, жаль Терре! Он распростился
С отрадой вскормленных телес,
Когда навеки вас лишился,
Бургундское да буйабес.

В углу стоит мой стол любимый,
Не занят, будто на заказ;
Года прошли неотвратимо,
И снова я за ним сейчас:
Под этой крышей, cari loughi,***
Я был повеса из повес, –
Теперь, ворчун седой и строгий,
Сижу и жду я буйабес.

Где сотрапезники, что были
Всех ближе в пору дней былых?
Гарсон! Налейте из бутыли –
До дна хочу я пить за них!
Со мной их голоса и лица,
И мир исчезнувший воскрес, –
Вся банда вкруг стола толпится,
Спеша отведать буйабес.

Удачно очень Джек женился,
Смеется, как и прежде, Том,
Огастес-хват остепенился,
А Джеймс во мраке гробовом...
Немало пронеслось над светом
Событий, бедствий и чудес,
С тех пор как здесь, друзья, кларетом
Мы запивали буйабес.

Как не поддаться мне кручине,
Припомнив ход былых годин,
Когда я сиживал, как ныне,
Вот здесь, в углу, – но не один?
Передо мною облик милый:
Улыбкой, речью в дни забот
Не раз она меня бодрила...
Теперь никто со мной не пьет.

Я пью один, веленьем рока...
Стихов довольно! Пью до дна
За вас, ушедшие далеко
Пленительные времена!
Так, не печалясь и на тризне,
За все, в чем видел интерес,
Останусь благодарен жизни...
Несут кипящий буйабес!

*Улица Нёв-де-Пти-Шан, букв. "Новая улица Малых Полей" (фр.)
**Конечно, сударь!.. Желаете ли что-нибудь выпить? Какого подать вина? (фр.)
***Дорогие (итал)

ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ

(1828-1882)

СДАЮЩАЯ КАРТЫ

Да, взор ее, что опьянит
        Любого, как вином,
Слит с тишиной – так растворен
        Мотив один в другом;
Ее глаза пронзают ночь
        И видят звезды днем.

Закрыла золотом она
        Зеленое сукно;
Какой волшебной тишиной
        Чело облечено!
Богат, кто сможет растрепать
        Кудрей ее руно.

Танцоры у ее стола
        Замкнули тесный круг,
Но четче, резче их прыжков
        Чуть уловимый звук –
Ритмичное паденье карт,
        Как сердца мерный стук.

И каждая в ее перстах
        На миг оживлена,
Но в них игра ее перстней
        На миг отражена,
Где зелень, пурпур, синева,
        Багрец, голубизна.

Играет с кем она? С тобой,
        Любителем перстней,
Со мной – хочу ее постичь,
        С людской породой всей,
Играем с нею мы в стране,
        Которой нет странней.

В стране, где хаос воцарен,
        Где сразу – ночь и день,
Где встать тому, кто лег, не даст
        Губительная лень,
Где тьма темнее тьмы самой
        И правит смерти тень.

А в картах что? Там бубны бьют,
        В сердцах рождая пыл,
Там пики, чей любой удар
        Без промаха разил,
Там над могилами кресты
        И черви в тьме могил.

Какие правила игры?
        Уж близок мой финал,
Игру лишь начал Ты, а он
        Еще не начинал,
Но нет на свете никого,
        Кто б этих карт не знал.

Ей ведомо, какой из карт
        Когда придет черед,
И Жизнью ты игру зовешь,
        И жизнь на спад идет,
Когда ж заговорит она,
        То Смертью назовет.

ЧАРЛЬЗ АЛДЖЕРНОН СУИНБЕРН

(1837-1909)

РОНДЕЛЬ

Так много лет с начала бытия
Что боги слали нам? Что ведал я
С моей любимой? Зла и страха след,
И горечь ядовитого ручья,
И счастье-флюгер, и недвижность бед
            Так много лет.

Что сделали с любимою моей?
Но кто же вам поведает о ней?
Кто радостный иль грустный даст ответ?
Не надо слез – не лился их ручей
Из глаз, чей взор милей, чем звездный свет,
            Так много лет.

Но пусть бежит прощальных слез поток
От вежд белей, чем белый лепесток,
Скрывающих очей лазурный цвет,
О том, кто с нею был суров, жесток,
О том, с кем счастья не было и нет
            Так много лет.

РОНДЕЛЬ О РАБЛЕ

Телем возникает над чистой, искристой водой;
Неясною тенью окутан, он зыбок и нем;
Виденьем над морем парит незнакомый с бедой
                    Телем.

Струят фимиам, то цветистый, то тусклый совсем,
Кадила зари и заката, гряда за грядой,
В огромный портал, что вовек не открыт ни пред
                     кем.

А в кельях звенит несмолкающий смех молодой,
И радость веселых желаний внушается всем.
Был прав прозорливец, увидев средь моря звездой
                    Телем.

БАЛЛАДА О ЦАРСТВЕ СНА

В гнезде из роз – для души моей кров;
            Где тишь безмятежна и тень темна,
На ложе, что мягче мягких снегов,
            Душа моя в розах схоронена.
            Так почему не уснет она,
Где солнце не рдеет, листву нагрев?
            Что за тревога в тиши ей дана?
Только незримой птицы напев.

Утихни, сказал я, ведь голос ветров
            Не слышен, листва покоя полна,
Вихрь, что некогда был суров,
            Замолк, и дремлет морей глубина.
            Что же тебя пронзает до дна,
Воскрешая былого горечь и гнев,
            Так, что ты забытья лишена?
Только незримой птицы напев.

Всем скитальцам земных краев
            Навек неведома та страна –
Слаще ее налитых плодов
            Нам осень не принесла ни одна;
            Там кружится ласточкой тишина,
Там дрема баюкает кроны дерев
            И в лесах не погоня за ланью слышна –
Только незримой птицы напев.

            Послание

            Избрал я мой жребий в царстве сна
Спать и не слышать, оцепенев,
            Ни любви, что легка, ни любви, что грозна, –
Только незримой птицы напев.