На главную страницу

РОМАН СЕФ

1931 - 2009

Странная фамилия – память об отце (по первым буквам): Семен Ефимович Фаермарк, расстрелянном в 1937-м. В Казахстане, где оказался не по своей воле, однажды выучил в камере пересыльной тюрьмы со слов бывшего директора русской гимназии в Шанхае стихотворение Арсения Несмелова "Последний рубль дорог..."; когда в 1990 году в Москве выходила большая книга Несмелова, стихотворение так и было опубликовано по памяти Сефа. Одним из первых литературных учителей будущего классика советской детской литературы (а им Сеф стал бесспорно) был другой "забвенный" – переводчик Исай Мандельштам. Позже Сеф оказался в Москве, даже работал... шофером в Союзе писателей. Много писал – в основном для детей. Переводил тоже много, почти исключительно с английского – американских и австралийских поэтов. Детям свойственно становиться взрослыми, но сефовское "Один судак, большой чудак, который жил в реке, умел молчать на чистом французском языке..." помнится и в самом что ни на есть зрелом возрасте. Книгу "взрослых" стихотворений ("Турусы на колесах", М., 1999) выпустил только в очень зрелом возрасте. А переводы – сами по себе. Но они тоже не забудутся.


ВИКТОР ДЕЙЛИ

(1858-1905)

ЗОВ ГОРОДА

Бог создал лес, раздолье рек,
А город создал человек.
Ну что же – каждый при своем,
Мы любим то, что создаем.
В деревне воздух и простор,
А в городе и пыль и сор,
В деревне благодать полей...
И всё же город мне милей.

Когда холмы темнеют в час закатный
И ветер засыпает у плетня,
Я слышу голос гулкий, властный, внятный, –
Я слышу город. Он зовет меня.

Казалось мне, что я готов,
Как схимник, жить во тьме лесов,
Вдали от всех мирских забот,
Вдали от суеты и мод.
Казалось, там я обрету
Возвышенность и чистоту,
Живя в пещере иль в дупле
Со светлой думой на челе.

Так юность думала. Она
Всегда во всем убеждена.
Ей, дуре, очень мало лет,
Ей кажется, что в ней весь свет.
Теперь, когда я стал взрослей,
Ищу я истинных друзей,
Люблю леса, но во сто крат
Я больше человеку рад.

Я знаю, толчея дорог,
Конечно, не пойдет нам впрок,
И запах трав полезней нам,
Чем деготь с пылью пополам,
И что вино наверняка
Губительнее молока,
В деревне так свободен я,
Но город – преданность моя.

Пусть Циммерман и иже с ним
Зовут нас к зарослям лесным,
К уединенью... ну и пусть.
А я по Хантер-стрит пройдусь,
Там встречу друга. О былом
Мы разговор с ним заведем,
По рюмке выпьем – мне она
Приятней, чем в горах луна.

Вот свежий ветер меж дерев
Завел прощальный свой напев,
В прохладном воздухе покой,
И мир, и счастье над землей.
Свидетель Бог – я их любил,
Но как бы лес мне ни был мил,
Я должен встать и вновь идти,
И в дождь и в вёдро
Я в пути.

Когда холмы темнеют в час закатный
И ветер засыпает у плетня,
Я слышу голос гулкий, властный, внятный, –
Я слышу город. Он зовет меня.

УИЛЬЯМ Г. ОГИЛЬВИ

(1869-1963)

КАК ПОГИБ БЕН ХОЛЛ

Тысячу фунтов стоил Бен Холл,
Верней – его голова.
Прочесаны были и лес и дол,
А сам он в Лакланский край ушел,
И следом кралась молва.

Погоня от Уэддинских шла холмов
К Уилгону, где скрыться он мог.
Зорко следили зрачки стволов,
Любой полисмен нажать был готов
Винтовки стальной крючок.

Холл крался, словно в облаве лис,
И, веткой самшита скрыт,
Как ястреб, смотрел он с отрогов вниз –
Туда, где конники вскачь неслись
И слышался звон копыт.

В ноги вонзились иглы заноз,
Терновник куртку порвал,
Голоден, бос, он щетиной оброс,
В лесах, где скрываться ему пришлось,
На зверя похож он стал.

Но каждую ночь, лишь звезда взойдет,
Близ хижины пастуха
Ганнинг переходил он вброд,
Три раза в двери стучал, и вот
Отпирала замок рука.

А позже беглец с припасом еды
Осторожно крался назад.
Ночь размывала его следы,
И полог спасительной темноты
Бена Холла укрыть был рад.

Но друг о награде узнал. С тех пор
Жадность проснулась в нем.
Ставни закрыл он, дверь – на запор,
Коня поскорее вывел на двор
И к городу – прямиком.

Ты можешь скакать, чтоб друга спасти,
Чтоб счастье свое вернуть,
Но в целом мире нельзя найти
Трудней и безрадостнее пути,
Чем предателя черный путь.

Ветер свистел с презрением вслед,
Хмурые сосны в лад
Ему шептали: "Пути здесь нет", –
И краску стыда – ярко-красный свет
На щеки бросал закат.

Возле суда осадил он коня
И сразу повел рассказ.
Подумал сержант: "Нужна западня,
Он будет пойман средь бела дня,
Попался на этот раз".

В ту ночь встретил друга фальшивый друг.
Фальшивую вел он речь:
"Отряды свернули опять на юг,
К Ганнингу можешь идти, на луг,
И там до утра прилечь".

В двух милях, где купа деревьев видна,
В море травы густой,
Выбрал Бен Холл местечко для сна,
И, словно монета в крови, луна
Повисла над головой.

Беглец заснул на сырой земле,
Вздремнул на свою беду...
Всё тихо. Мерцают угли в золе,
Но тени уже крадутся во мгле,
И предатель получит мзду.

В белесой тьме едва различим
Свет маленького костра.
Полисмены тихо следили за ним;
Винтовки к мундирам прижав сырым,
Они ожидали утра.

А когда рассвета меч расколол
Стену высоких гор
И ветер в движенье реку привел:
"Именем королевы, Бен Холл!" –
Крикнул сержант в упор.

Вскочил изможденный беглец, рывком
Тощие руки подняв.
"Огонь!" И в горах раскатился гром.
"Огонь!!" А рассвет своим чередом
Плыл над морем дубрав.

Полиция слово держит. И тут
Предатель был награжден,
Славные дни для него идут,
В баре, у стойки, знакомый люд
Громко сзывает он.

Всех приглашает по одному,
Друзей собирает в круг,
Но никто не подал руки ему,
Последний бродяга не пил потому,
Что рюмка – из грязных рук.

И когда "аминь" мне молвит Творец
И жизни порвется нить,
Я лучше в том поле найду конец,
Где погиб когда-то Бен Холл храбрец,
Чем с предателем стану пить.

РОБЕРТ ФИТЦДЖЕРАЛЬД

(1902–1987)

ПРОХОЖИЙ

Сияли окна. Золотой их ряд
Следил за мной, когда в вечерней мгле
Я миновал светящийся квадрат,
Отмеченный лучами на земле.

Кричали окна бранные слова
За то, что путь мой огибал пятно,
За то, что я еще искал родства,
Которое им вспомнить не дано.

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

Что ж, поменяемся, мой друг,
Вот кожа, вот скелет,
Грехи и перечень заслуг,
Мне их не жалко, нет.

А вот и мысли, иногда
Они похожи так,
И каждая из них – звезда,
Сверкнувшая сквозь мрак.

Их выслал Разум, и неслись
Они из вечной тьмы,
Но быстро расхватали мысль
Обычные умы.

Теперь торгуйся – в банке страх,
Кровь и потоки слез,
Ничто – за пустоту и прах,
Дерьмо – за твой навоз.

Но прежде мысли – красота
И добродетель есть,
И мужество, чья честь чиста,
И благородства честь.

Поверь, невелика цена
Тому, что облик свой
Меняет в прорези окна,
В стекле души живой.

Осталась память – мягкий воск,
И «Я» – летящий миг,
Сознание сменило мозг,
Но кто из нас двойник?

ИЗЛУЧИНА РЕКИ

Да, я ошибся. Излука ушла
Налево. И я был рад
Пройтись к деревьям. Из-за ствола
Всё внове увидел взгляд.

Я рад был, что мыслей веретено
Меня привело туда,
Где было важным только одно:
Изгиб реки и вода.

То, что казалось сутью самой –
Спешка в тревоге дня, –
Стало бревном в стремнине речной,
Серой трухой плетня.

Обруч, сжимавший мозг, ослабел,
Помалу стали видны
Берега под акацией, где предел
Означался у тишины.

Плыли там мысли: деньги, борьба...
Пусть тонут – так нелегки, –
Тем, у кого еще есть судьба,
Важнее изгиб реки.